к подножию помоста — *упаси нас, боже, от злого приговора!* — и поставили гонцов, кои приехали из Багдада. Хасанеку приказали снять одежду. Он сунул руку за пазуху, подтянул гашник, завязал исподницы штанов, скинул джуббу и рубаху, отбросил их вместе с чалмой. И встал нагой, в одних штанах, скрестив руки, телом подобный серебру, лицом словно сто тысяч /
187/ писаных красавцев. Весь народ из сострадания к нему плакал. Принесли железный шелом с наличником, нарочито тесный, так что он не покрывал ему лица и головы. Раздался приказ: «Прикройте ему голову и лицо, чтобы не разбить камнями, потому что голову отправим в Багдад к халифу!» Хасанека продолжали все так же держать, покуда не доставили более просторный шелом. Как раз в это время подъехал верхом джамедар Ахмед и, обратившись к Хасанеку, передал ему устное сообщение: государь султан говорит: это, дескать, твое заветное желание, кое ты сам просил [меня исполнить], когда, мол, станешь царем, — казни меня. Мы хотели помиловать тебя, но повелитель верующих пишет, что ты сделался карматом, и по его указу тебя предают смертной казни. Хасанек и тут ничего не произнес. На голову и лицо ему нахлобучили принесенный широкий шелом и затем крикнули: «Беги!» [Но] он не проронил ни звука и их не испугался. Кругом закричали: «Не стыдно вам?! Человека, которого убиваете, возведите на помост!» Поднялось большое волнение, [но] в народ помчались конные и волнение уняли. Хасанека подняли на помост, довели до места, до кобылы, на коей он никогда не сидел. Палач крепко привязал его и выпустил [концы] веревок. Раздался приказ: «Камнями его!». Никто не притронулся к камням, все плакали навзрыд, особенно нишабурцы. Тогда раздали деньги горсти бродяг, чтобы они побили камнями, но человек уже был мертв: палач накинул ему на шею веревку и удавил. Вот Хасанек, его судьба и повесть о нем, да будет над ним милость Аллаха!
/188/ Сей рассказ весьма поучителен: все причины распри и вражды за хрупкие блага сего мира они отложили в сторону. Глупец тот, кто душой привязывается к этому миру, ибо подает он милостиво, а отнимает мерзко! Стихи:
*Клянусь жизнью твоей, этот мир для житья не место,
Коль для острого глаза слетит с него покрывало.
Пребывание в нем жизнь людей веселит, однако,
Он век их снабжает недолгоценными вещами.*
Рудаки говорит:
Гостю, зашедшему в дом мимоходом,
Сердце навек оставлять в нем не гоже.
Глубоко под прахом тебе почивать,
Хоть ныне твой сон на шелковой ткани.
Что пользы тебе пребывать меж людей,
В могилу сойдешь ведь ты одиноко.
Друг твой под прахом — муравль да муха,
Заместо кудрей, украшавших тебя,
Теперь только ветхие пряди волос.
Цена им пусть будет динар иль дирем
Увидев тебя с пожелтевшим лицом,
Сердце остынет его, он не слепой.
Когда с этим покончили, Бу Сахль и народ удалились с места казни, и Хасанек остался одинок, как одинок появился из чрева матери. Потом я слышал от Бу-л-Хасана Хербели, моего друга и близкого к Бу Сахлю человека, он рассказывал: «Раз Бу Сахль пил вино, вместе с ним был и я. Он устроил прекрасное собрание, стояло много гулямов, и мутрибы все [были] с приятными голосами. Между тем тайком от нас он приказал принести голову Хасанека на блюде с крышкой. Потом сказал: «Доставили плодов первинок, покушаем их?» — «Покушаем», — ответили все. «Подайте», — приказал [Бу Сахль]. Принесли блюдо, поодаль сняли крышку. Увидев голову Хасанека, мы обомлели, я потерял сознание, а Бу Сахль смеялся. Случайно он держал в руке вино, вылил в сад[480]. Голову унесли. На другой день, оставшись вдвоем, я его очень бранил, [а] он ответил: «У тебя куриное сердце, — с головой врага так и следует поступать. История эта получила огласку. Все порицали Бу Сахля и кляли за нее. С того дня, как казнили Хасанека, наставник мой, Бу Наср, не переставал поститься, был очень удручен и озабочен, каким я его никогда не видывал. «Какая еще надежда осталась?» — повторял он [беспрестанно]. В таком же состоянии пребывал ходжа Ахмед, сын Хасана, и в диване не сидел.
/189/ Хасанек почти семь лет оставался [вздетым] на столб. Ноги его совсем облезли и ссохлись так, что и следа не осталось, покуда не разрешили снять и похоронить. И никто не знал, где голова, где тело. Мать Хасанека была женщина очень твердая духом. Я слышал так, что месяца два-три от нее скрывали это событие. Когда же она узнала, то не стала вопить и причитать, как делают женщины, а наоборот, заплакала горько, так что у присутствующих от ее скорби сердце обливалось кровью. Потом она промолвила: «Большой человек был мой сын: такой государь, как Махмуд, дал ему сей мир, а такой государь, как Мас'уд, тот мир». Обряды оплакивания сына она исполнила весьма достойно. Умный человек, слышавший об этом, высказывал одобрение. И было за что. Один из нишабурских стихотворцев сочинил на смерть его жалобные стихи, и они здесь упоминаются:
...Отсек ему главу, что головой была голов,
Была венцом красы столетия и царства.
Кто б ни был он — кармат, еврей или безбожник,
С престола уведенным быть на плаху — не законно.
Подобное на свете уже бывало. Когда Абдаллах, сын Зубейра[481], да будет им доволен Аллах, сел халифом в Мекке, и Хиджаз и Ирак ему покорились, а брат его Мус'аб присоединил к его халифату Басру, Куфу и Савад, то Абдалмелик, сын Мервана, с большим войском пошел из Сирии на Мус'аба, ибо у него были люди, оружие и снаряжение. Между ними произошла великая битва, и Мус'аб был убит. Абдалмелик повернул обратно в Сирию, а на Мекку отправил Хаджжаджа, сына Юсуфа[482], с огромным снаряженным войском, как об этом обстоятельно упоминается в летописях. Хаджжадж подошел и завязал сражение с Абдаллахом. Мекка была окружена, и Абдаллах заперся в меккской мечети. Сражение ожесточилось. Против зданий были пущены в ход камнеметы. Метали камни, покуда один минарет не обрушился.
Абдаллах, поскольку положение его стало весьма трудным, прекратил бой. Хаджжадж прислал к нему устное уведомление: «Дескать, остается день-два до твоего пленения. Я знаю, что в ответ на мое предложение тебя пощадить, ты не
