душевной стойкости. «Великий боже! — сказал он, — ежели бы Айша, матерь веруюих, и эта сестра были мужчины, то халифство никогда не досталось бы дому Омейи. Вот сила духа и стойкость! Надо бы ухитриться вам суметь привести ее к сыну, что-то она [тогда] скажет?» Для этого назначили несколько женщин, они постарались и ухитрились свести Асму в ту сторону. Увидев столб, она поняла, что [на нем] ее сын. Она повернулась к одной из женщин, самой знатной из всех, и [только] сказала: «Не пришло ли время снять с коня этого всадника?» Больше ничего она не добавила и ушла. Известие об этом принесли к Хаджжаджу, он остался в изумлении и приказал снять и похоронить Абдаллаха.
/193/ Хотя сей рассказ долог, в нем есть польза. Я приведу еще два случая, чтобы стало [совершенно] ясно, что у Хасанека были на свете товарищи [по несчастью] повыше его. Ежели его постигло то же, что постигло их, то удивляться нечего. И еще: ежели его мать не голосила и промолвила такие слова, то пусть ни один хулитель не говорит, что этого не могло быть. [Оно могло быть], потому что среди мужчин и среди женщин есть разные, *господь твой создает что хочет и по воле своей*[489].
Харун ар-Рашид, приказав казнить смертью Джа'фара, сына Яхьи Бармека, распорядился, чтобы его разрубили на четыре части и вздели на четырех столбах. Эта повесть очень известна, и я не привожу ее [здесь], потому что речь весьма долгая, читателям она наскучит и они позабудут «Историю» и, быть может[490], станут говорить о Бу-л-Фазле неподобающие вещи. Харун тайком назначил людей, чтобы они хватали каждого, кто подходил к столбам, оплакивал, причитал и жалел, приводили бы к нему и наказывали. Через некоторое время Харун раскаялся, что низверг семью Бармеки. Однажды шел какой-то басриец; его взор упал на один из джа'фаровых столбов и он сказал себе:
*Ей-ей, не будь пред доносчиком страха
И пред недреманным оком халифа,
Мы бы свершили тебе поклонение
Так же, как люди смиренно чтут Ка'бу[491]*.
Тотчас же известие об этом и стихи довели до слуха Харуна, и человека, схватив, [тоже] привели к нему. Харун спросил: «Ты нашего глашатая слышал, почему ослушался?» — «Я слышал, — ответил [басриец], — но семье Бармеки /194/ я столь обязан, как никто не слыхивал подобного. Хотел я тайком исполнить свой долг и исполнил, да согрешил — не соблюл повеления государя. [Однако] ежели они достойны своей участи, то что бы ни постигло меня, — я все приемлю». Харун попросил рассказать, человек рассказал. Харун заплакал и простл человека. Эти длинные повести не лишены примечательностей, тонких мыслей и назидательности.
Читал я в повестях о халифах, как один из дебиров рассказывает: «Бу-л-Везир, дескать, поручил мне диван подаяний и кормления[492] в пору Харун ар-Рашида. Однажды, уже после падения семейства Бармеки, я просматривал какой-то довольно старый свиток и на одном листке[493] увидел, что было написано: «По приказу повелителя верующих к эмиру Абу-л-Фазлу Джа'фару, сыну Яхьи ал-Бармеки, да продлит Аллах его сияние, отнесено золота — столько-то, серебра — столько-то, ковров — столько-то, одежд — столько-то, благовоний — столько-то, а всего на сумму тридцать раз тысяча тысяч диремов». Потом, [говорит он], я наткнулся на другой листок, на нем было написано: «В сей день отпустили стоимость дров и нефти для сожжения на базаре тела Джа'фара, сына Яхьи Бармеки — четыре дирема и четыре данека с половиной». Боже праведный, навеки бессмертный!
Я, Бу-л-Фазл, просмотрел множество книг, особенно преданий, и позаимствовал из них. В сей «Истории» я веду такие речи ради того, чтобы спящие и соблазненные мирскими благами проснулись и каждый делал бы лишь то, что для него принесет пользу сегодня и завтра. *Аллах помогает тому, кем он доволен по всеобъемлющей милости своей и милосердию*.
Ибн Бакийят ал-Вузара[494] тоже казнили в ту пору, когда Азуд ад-довле Фенна Хусров взял Багдад и сын его дяди, Бахтиар, был убит, — его звали Иззад-довле, — в борьбе, которая шла между ними. То рассказ длинный и излагается он в книге «Таджи», сочиненной Бу Исхаком[495], дебиром. Сей сын Бакийят ал-Вузара был гордец из гордецов, человек образованный и богатый, имел много оружия, снаряжения и слуг, но [нрав] у него был необузданный. Он служил везиром и халифу ат-Та'и ли-л-лах /195/ и Бахтияру и во время происходившей распри совершал невежливые, обидные и безрассудные поступки в отношении такого человека, как Азуд ад-довле, тогда как при бессилии своего государя совершение [таких поступков] ошибка.
От судьбы он уйти не мог: когда Азуд ад-довле взял Багдад, он, конечно, приказал его казнить, и его убили стрелами и камнями. На смерть его сложили следующие жалобные стихи[496]:
*Высочайший в жизни сей и в загробной!
Клянусь, ты одно из чудес на земле!
Когда вокруг тебя стоят люди, они словно
Собрались к тебе в день раздачи наград.
Ты стоишь среди них как проповедник,
А люди стоят, будто они на молитве.
В душе они почитают величие твое,
Его берегут и хранят надежные люди.
Ты к ним простираешь торжественно руки,
Словно тянут к тебе они руки с дарами.
Горят по ночам огни вокруг тебя,
Таким ты бывал в дни твоей жизни.
Когда чрево земли оказалося тесным,
Чтоб вместить величие твое после смерти,
Могилой твоей стало пространство меж землей и небом,
За саван пришлось одеянье, несомое ветром.
Ты раньше Зейда сел верхом на коня,
На коего сел он в минувшие годы.
А сие — добродетель, подражанья достойная,
Она брань врагов от тебя отвращает.
Я до тебя никогда не видал существа,
Кое было бы объято столь большим благородством.
Судьбы превратностью ты пренебрег,
И месть несчастья тебя погубила.
От перемен ночей ты нас оберегал,
Добиваться стал рок твоего поношенья.
Твоя несчастная судьба для нас все доброе
В великие грехи преобразила.
Для общества ты был счастливою звездой,
Ушел ты и от злополучия оно распалось,
/196/ Во мне тоска сердечная таится по тебе,
Смягчается она лишь слез потоком неуемным.
О если бы я в состоянии был
