но я так рассудила, раз дел в доме много, вам не девчонки нужны, а баба, крепкая да работящая, чтобы все могла на себе тянуть. Только она вас ослушаться не посмела, так я ее упросила, чтобы дозволила мне самой с вами поговорить, а ежели уж вы откажете, тогда девки придут. Я одна за змейку готова работать, все вам э-ко-но… экономика будет.
— Экономия, — поправила ее я. — Как тебя зовут?
— Матрена, барышня. — Она опять поклонилась, и мне захотелось рявкнуть, чтобы перестала разговаривать со мной как с барыней. Только я и была барыней.
— А ребенок? Куда ты ее пристроишь, если я тебя в дом возьму?
— Позвольте Катьке при мне остаться, — заторопилась женщина. — Вы не подумайте, барышня, я для нее ничего не прошу. Едой своей поделюсь, спать под моей лавкой будет. Она подсобит, если что: в огороде работать может, посуду мыть…
— Еще пятилетки на меня не работали! — возмутилась я.
Женщина бухнулась мне в ноги.
— Барышня, милостивица, не гоните! За еду работать буду, век за вас молиться стану, только позвольте остаться!
— Встань, немедленно! Что у тебя случилось?
Она подскочила, запереминалась с ноги на ногу. По щекам девочки потекли слезы, женщина отвесила ей подзатыльник.
— Не реви, а то барышня прогонит! Тихо будь.
Девчонка торопливо вытерла лицо рукавом и спряталась за юбку матери.
Мне остро захотелось отвесить подзатылок Матрене —такой же, какой достался девочке, с поправкой на размеры.
— Кирилл Аркадьевич, не могли бы вы…
— Барышня, не гоните!
— Расспросить эту женщину и объяснить мне, что происходит.
И правда. Взрослые сейчас заняты в огороде и на полях, потому я и нанимала подростков. И вид этой женщины, и ее согласие работать за кров и пищу говорили: что-то неладно.
Стрельцов кивнул.
— Встань, — жестко сказал он.
Женщина подскочила, и мне показалось, что она тоже сейчас разревется.
— Говори. Где твоя семья, почему ты за еду работать готова?
История оказалась короткой и грустной. Сама Матрена была родом из бедной семьи, приданого никакого, потому и пошла замуж за сироту.
— В бедности, да не в обиде. Ванюшка мой хороший был, работящий и меня жалел…
Да только и полгода после свадьбы не минуло, как его забрали в солдаты. На самом деле жребий выпал сыну старосты, да разве ж такое видано, чтобы староста позволил собственной кровиночке лоб забрить?
Осталась Матрена ни девка, ни мужняя жена, ни вдова на годы, пока не пришло известие, что погиб ее Ванюшка. А потом ее просватали за парня, едва вошедшего в брачный возраст. Отец его так же рассудил, как она сама сегодня. Работы в хозяйстве много, рук не хватает. Значит, нужна не девчонка — баба крепкая да сильная, чтобы все на себе тянула. Ее родители сказали, мол, откажешь — из дома выгоним, пробавляйся как знаешь, не до старости же тебя кормить.
Может, о хозяйстве думал будущий свекор, а может, приглянулась ему вдовушка, хоть и немолодая по деревенским меркам, потому что младшенького он быстро отправил в город на заработки, а сам…
Она замялась. Стрельцов брезгливо поморщился.
— Не договаривай! Глафира Андреевна, не надо вам дальше слушать. Я все понял и с этой мерзостью разберусь.
Я усмехнулась.
— Ничего, я послушаю. Мне не впервой встречаться с мерзостью и грязью, и они не исчезнут, если закрыть на них глаза.
— Мне бы очень хотелось, чтобы вы забыли тот разговор, — сказал Стрельцов. Не дожидаясь моего ответа, добавил: — Больше она ничего не расскажет. Кровосмешение карается плетьми и ссылкой.
Матрена охнула. Открыла было рот, но исправник одернул ее.
— Молчать, пока барыня не спросит. Глафира Андреевна, вы точно хотите взять эту женщину в работницы, учитывая… все обстоятельства?
— Именно учитывая все обстоятельства — хочу, — мрачно хмыкнула я. — Но вы можете отослать из моего дома кузину, если опасаетесь за ее нравственность.
— Грязь не исчезнет, если закрыть на нее глаза, в этом вы правы. Однако я бы не хотел, чтобы Варенька узнала эту историю во всех подробностях.
— Понимаю. — Пожалуй, обещать, что не буду ей рассказывать, не стоит. Я повернулась к Матрене. — Катерина родилась, когда муж еще в городе был?
Стрельцов поджал губы. Женщина понурилась. Все было ясно без слов. Как и то, почему девочка не расплакалась от подзатыльника, а спряталась как могла. В свои невеликие годы она уже успела усвоить: расплачешься, обратишь на себя внимание — будет хуже.
Как она вообще жива до сих пор?
— Только она или еще кого-то из твоих детей нужно принять? — спросила я.
— Глафира Андреевна, напоминаю, что вы не сможете спасти всех, — негромко заметил Стрельцов.
— Я это помню. Но пока — могу хоть кого-то, — так же тихо ответила я. Снова обратилась к Матрене: — Так что?
— Одна она у меня. Троих я скинула.
Стрельцов опять поморщился с видом «барышне не следует этого знать». Но вслух сказал совершенно другое:
— Твой муж, поняв что к чему, мог бы подать жалобу и просить отделиться от отца по решению суда.
Крестьянка вытаращилась на него так, будто ей предложили сбегать до Луны и обратно.
— Кто же на родного отца будет жаловаться, барин? Опять же, суд-то решит, бумагу пришлет, а отеческая воля — вот она, супротив нее не пойдешь.
— Как и против мужа, — хмыкнула я. — Он до сих пор в городе или придет требовать, чтобы жену под его волю вернули?
Отдать я ее не отдам, но нужно знать, к чему быть готовой.
— Да он только радоваться будет. Зазноба у него. Он потому меня и бил, чтобы быстрей подохла. Может, так оно и лучше было бы, да только у Катьки кроме меня никого нет.
Я заставила себя разжать челюсти.
— Кирилл Аркадьевич, что говорит устав благочиния по этому поводу?
— Что муж вправе учить жену любыми методами, — виновато ответил исправник.
— Хорошо. А что он скажет, если я собственноручно пришибу обоих мерзавцев — старого и молодого?
— Что это злоупотребление властью и самосуд. Как исправник…
Женщина охнула и снова бухнулась на колени. Стрельцов будто не заметил этого.
— … я буду вынужден начать разбирательство. Что решит суд — не знаю. Может, вынесет порицание, а может, припомнит вашу болезнь и велит отдать имение под
