новый совсем не такой, как старый, — заметила я.
— Не такой, хаять не буду, — не сдавалась она. — Однако ж вы сами парням говорили, дескать, а если жалобу кому отправлять придется? Управляющий-то барские интересы блюдет…
Она ойкнула, спохватившись.
Я улыбнулась ей:
— Ничего, говори, я не в обиде.
— Стал-быть, заработок, — зачастила она. — Кабы я пригожа была, как вон та же Акулька, я бы, может, решила, что и так проживу. Однако с моим лицом завидный жених замуж возьмет, только если приданое богатое будет. Вы, барышня, конечно, с деньгами не обижаете, и живу я на всем готовом. Но если дозволите еще и приработок иметь, авось и получится скопить так, чтобы и корову купить, как полагается.
— Корову? — переспросила я, мысленно подсчитывая.
Десять отрубов, по змейке в день, это… Почти три года не тратить на себя ничего. В самом ли деле ей нужно в приданое… почти автомобиль, если по привычным мне меркам?
— Ну, так всегда ведется, — пояснила Стеша. — Лошадь мужик покупает, а корову баба. Посуда, опять же, вся на бабе, полотенца, половики, одежа для всей семьи. На это все деньги надобны, кроме половиков и одежи разве что. Я так мыслю, ежели корову с приданым привести, то и мужик, может, поосмотрительней будет. В конце концов, не голодранку взял, а хозяйку с добром.
Я вздохнула. Как хочется верить, что существует универсальная защита от плохого обращения. Только вряд ли она существует. Я хоть развестись смогла, а здесь крестьянке даже к родителям не вернуться, если что.
— Думаешь, уважать будет больше? — спросила я. Разрушать иллюзии не хотелось, но и поддерживать их — тоже не дело.
— Да когда ж мужик бабу свою уважал? — как-то очень по-взрослому и очень горько усмехнулась она. — Который если жалеет, так уже золотой. Тут другое. Посмотришь на Матрену, да на других баб иной раз, и думаешь — может, оно и вовсе незачем замуж-то идти. А с другой стороны, хозяйство да детки. Но когда приданое хорошее, тогда и женихами поперебирать можно.
Или стать приманкой для типов вроде гусара.
— А разве не матушке с батюшкой решать, за кого замуж выдать? — поинтересовалась я.
— Решать им, конечно. Но когда есть из кого выбирать, можно и у дочки спросить. К тому же они будут думать и как себя не обидеть. Ежели у мужа семья совсем суровая, что и к матери в гости не всякий раз отпустят, значит, я им помогать не смогу, а им младших поднимать. Вот и выходит, что они будут искать тех, кто посговорчивей, — а значит, опять же нужно, чтобы выбирать было из кого.
— И мы возвращаемся к приданому, — кивнула я. — Думаешь, грамота поможет тебе быстрее заработать?
— Думаю, тут как с любым ремеслом: поспешай медленно. Сперва у вас поучусь, барышня, ежели дозволите, не только буквы разбирать, но и в каких работах это поможет. Потом с рядчиком в город поеду…
— С рядчиком не отпущу, — перебила я. — Хоть обижайся, хоть нет. И матери твоей посоветую запретить.
— Почему? — изумилась она.
— Он тебя куда вздумает, туда и завезет, — отрезала я. — Хорошо, если к добрым людям, а если к злым? А у тебя ни змейки с собой, ни паспорта, ни подорожной, потому что все это у рядчика. И захочешь сбежать — не сможешь.
Стеша нахмурилась.
— Хоть один из тех, кто в город за лучшей жизнью уехал, родителям о себе дал знать? — продолжала я.
— Так как же они могут дать знать, ежели неграмотные?
— Так-то оно так, но если в дурное место попадешь, и грамота не спасет. Парня, может, и выручит, а девку…
Я не стала договаривать. Крестьянские девки видят и знают куда больше, чем барышни, а Стеша не дура — поймет.
Она поняла. Затихла надолго, а потом сказала:
— Барышня, вы правда думаете, что меня Господь от беды уберег?
Я кивнула.
— Поэтому с рядчиком не отпущу. Помешать, конечно, не смогу, если ты уволишься. Однако я бы советовала тебе хорошо подумать. Хочешь грамоте учиться — пожалуйста. Хочешь заработок больше — покажи себя. Да не просто что работать умеешь… — Я осеклась, вспомнив поговорку про лошадь и председателя. — А думать.
— Не сразу, поди, получится.
— Не сразу, — кивнула я. — И все же умная работница полезнее дурной, каким бы делом ни занималась. И необязательно ей грамотной быть — это я к тому, что ты вдруг матушку решишь послушать.
— Матушка и пожить успела дольше, и знает больше. Однако Господь нам разум дал, чтобы мы им пользовались.
Я мысленно хихикнула, узнав слова, которые сама говорила Антошке. Но виду не подала.
— Попробую своей головой пожить, пока и приглядеть есть кому.
— Хорошо. Если будешь с той работой, что в доме есть, справляться, то насчет приработка я возражать не буду. Письмо там или прошение составить. Потом, может, кто из соседей грамотную горничную будет искать или сиделку при пожилой родственнице, чтобы и чтением развлечь могла. А когда освоишься и захочешь в город — попроси, я поспрашиваю у соседей, чтобы с надежным человеком и к надежным хозяевам тебя пристроить.
— Благодарствую, барышня, — поклонилась мне она.
Я отправила ее на кухню, а сама решила проверить, как там работают мальчишки в омшанике. Во дворе солнце уже высушило следы ночного дождя, но в парке воздух все еще пах свежестью и мокрой травой, а на тропинке тут и там оставались лужи, и я обходила их, осторожно придерживая подол. Полкан трусил рядом, не забывая старательно расписываться на каждом подходящем дереве.
— Барышня! — раздалось впереди.
Я подняла голову. Ко мне со всех ног бежал Кузька.
— Барышня! — повторил он, едва не налетев на меня. — Митька… велел… срочно… к омшанику!
— Что стряслось? — Я схватила мальчишку за плечо. — Говори толком!
Неужели кто-то свалился с этой головоломной в прямом смысле лестницы?
— Митька… — Кузька все еще хватал воздух ртом, — велел… позвать…
Я не стала дожидаться, пока он отдышится. Подобрала юбки и побежала. Кузька побежал следом, но отстал, запыхавшись.
На лугу с пасекой царил мир и покой. И у омшаника тоже. Митька стоял у входа, вытирая лоб рукавом. Заметив меня, поклонился. Из темноты
