Йетли располагался на холмах, и, прежде чем Барт нашел, что искал, он облазил их все. Невзрачное строение, ничем не напоминающее о зловещих последствиях того учения, которое проповедовалось в его стенах, было сложено из серого кирпича и облицовано серым галечником. В соответствии с мировоззрением, подумалось Барту.
То, что это церковь, можно было понять только благодаря медной табличке на двери. Окна была прорублены высоко, но Барту удалось заглянуть внутрь и увидеть большое пустое пространство. Ни алтаря, ни скамеек, ни каких-либо изображений там не было. Не было даже креста. Только вокруг стен стояли стулья. Барт заметил еще одну табличку на двери, запрещающую вход. В случае экстренной необходимости просили обращаться к Держателю ключей. Надо же – Держатель ключей! Это что-то из фильмов про космических завоевателей. Ниже указывалось имя этого Держателя, от которого у Барта екнуло сердце: М. Хорсфилд. Белвуд-кресент, 21. Телефон такой-то.
Сомнений нет. М. Хорсфилд – гауляйтер в белых перчатках. Где же этот Белвуд-кресент? Барт зашел в угловой магазинчик и спросил стоявшего за прилавком азиата, не знает ли он, где это место. «Ступайте до светофора, поверните направо, потом вверх по холму, там налево и третий переулок будет ваш». – «Спасибо». Еще один холм. На вершине стояла телефонная будка. Найдя в кармане десяти-пенсовик, Барт набрал номер и сунул монету в щель. На другом конце провода аппарат прозвенел десять раз. Трубку никто не поднял. Ну и к лучшему. Что бы он сказал? Но взглянуть на дом все же не помешает. Раз уж он забрел в эти края...
Белвуд-кресент оказался тупичком с цепочкой домиков довоенной постройки, но чистеньких и ухоженных. Можно сказать, почтенных. Здесь витала та атмосфера, при которой важнее всего на свете было мнение соседей. Возле многих домов стояли припаркованные у бордюрного камня автомашины – застройка здесь завершилась до начала эры гаражей. Почти к каждому из парадных вела бетонная дорожка, в том числе к дому №21, хотя машины возле него не было.
Дом окружал большой, буйно разросшийся сад, распространявший вокруг сладкий аромат. В окнах виделись белоснежные – нет, белее самого снега занавески. Барту припомнилось, что Мэгги рассказывала про одержимость чистотой, царившую в их семье. На выкрашенной черной краской двери ярко блестела табличка с номером. Да, обитатели этого уголка наверняка по сию пору жалеют, что не сумели до такой же степени отполировать собственное чадо. Барт прошел до конца тупика, перешел на другую сторону и направился назад.
Ему хотелось посмотреть на родителей Мэгги во плоти. Плоть! Должно быть, это слово внушает им отвращение и связывается только с грехом. Ну ладно, бог с ними. Он и так достаточно увидел. Осталось найти еще одно местечко. Дополнить картину последним штрихом. Барт вернулся в центр, снова зашел в библиотеку и отыскал на карте школу. Она находилась на окраине, надо думать, тоже на холме. На этот раз Барт решил ехать на машине.
Школа располагалась в красивом старинном особняке, окруженном игровыми площадками. Мэгги говорила, что ее основали в XVI веке богатые купцы. В этот час школьники как раз выходили из ворот. Большинство было одето в форму – синюю с голубым. Барт попытался представить в ней Мэгги: долговязую, невзрачную. Мэгги – и невзрачная? Он всегда знал ее эффектной, даже слегка вызывающей. Но как ни странно, это ее не портило. Это ей шло. Вероятно, ее пристрастие к ярким цветам шло из детства, когда ей приходилось одеваться в соответствии с воззрениями родителей.
Да, все, что он видел, было таким, каким описывала Мэгги. Она вообще никогда не лгала. В крайнем случае, умалчивала о чем-то, если так ей было удобно. Наверно, это тоже шло из детства. Мэгги говорила, что уличение во лжи влекло за собой суровое наказание, а потому поощрялась правдивость. Это было единственное поощрение родителей, которые были щедры на наказание, но скупы на похвалу. И какого черта подобные люди вообще заводят детей? Его, Барта, родители были совсем другими. Настоящие голливудские либералы, коренные киношники, так сказать, – оба деда пришли в кинопромышленность вместе с Дэвидом Уорком Гриффитом, работали на студии «Кистоун». Прекрасно знакомые с законами, действовавшими на фабрике грез, его родители хотели, чтобы их дети получше узнали мир за пределами студий. Поэтому они поселились в Пасадене. Как говорил отец, раз уж им довелось работать в стране иллюзий, необязательно там еще и жить.
Детство Барта было прямой противоположностью детству Мэгги. Оно было веселым и солнечным. Не потому только, что ему выпало жить в калифорнийском климате. Он рос в атмосфере откровенной и искренней любви, и по – « тому ему всегда казалось естественным на ходу обнять или поцеловать кого-то из знакомых. Из того, что рассказала после премьеры Мэгги, он понял, что в ее юности не было места открытому выражению чувств, и потому она старалась никогда никого не касаться, а если так нечаянно получалось – немедленно извинялась.
«Пора внести коррективы, исправить то, что напутала жизнь, – думал Барт, быстро шагая к машине. – Мне не удавалось справиться с тобой, Мэгги, потому что у меня не было точки опоры. Но теперь она у меня появилась...»
ГЛАВА 14
Смерть Сола вышибла у Мэгги почву из-под ног. Только с его уходом она поняла, как много значили в ее жизни его мудрые оценки, опыт, его внимание к ней. Теперь она оказалась открытой всем ветрам, и ее быстро смело с вершины, на которую такими трудами удалось добраться. Она смешалась с толпой.
Ей предстояло пережить и еще одно потрясение. Оказалось, что дом на Холмби-Хиллз заложен и пойдет с торгов, а все движимое имущество – автомобили и мебель взяты в аренду. Сол всегда демонстрировал свою состоятельность, но на самом деле все его богатство оказалось мыльным пузырем. Чтобы финансировать «Мелчор продакшнз», он влезал в огромные долги и пытался выплатить их с помощью выигрышей, но, как правило, проигрывал в пух и прах. А она даже не подозревала, каким азартным игроком он был. Несмотря на то, что фильмы с ее участием приносили немалую прибыль, расквитаться с долгами Солу все равно не удавалось. Он уже давно балансировал на грани банкротства и только чудом удерживался на плаву. С его смертью все рухнуло, и Мэгги оказалась погребенной под обломками бывшей империи Сола Мелчора.
После похорон началась бесконечная вереница встреч с агентами и юристами, которые сочувственно сообщали ей один за другим, что состояние ее покойного мужа являло собой колонку цифр в графе «дебет». С домом пришлось распрощаться, а вслед за ним ушла и коллекция картин, которой Сол очень гордился и над которой дрожал, понимая, что, если придется ее продавать, весь Голливуд воспримет этот акт как свидетельство его полного банкротства. Среди этого собрания американской живописи Мэгги особенно нравились четыре натюрморта Джорджии О'Кифф, которые напоминали ей сад у ее родного дома, поэтому она потихоньку выкупила их прежде, чем коллекция была представлена на аукцион.
