– Никто – и меньше всего я – не сомневается в твоем даровании, Мэгги, но одно дело – играть перед кинокамерой, и совсем другое – перед публикой. Это две разные профессии.
Он пока еще сдерживался, хотя его терпению уже подходил конец. Эта Мэгги Кендал всегда воображала о себе бог знает что.
– Я на своем веку повидала немало хороших театральных актеров, – напирала Мэгги. – Не забывай, я все же англичанка. У нас лучшая в мире театральная традиция. Я видела на сцене Оливье, Гилгуда, Бартона, Ричардсона, Пегги Эшкрофт, Дороти Тютин, Эдит Эванс – да любого мало-мальски известного актера назови – я всех видела. И в кино, и в театре. Неужели же я не знаю, какая разница между тем и другим! И я уверена, что претенденток на роль Гедды не так уж много. Во всяком случае, здесь. Многие из тех, кто мог бы ее сыграть, стары для этой роли, а те, что хотели бы, наоборот, еще не дозрели до нее. А я в самый раз. Попробуй меня. Устрой мне показ. Мне надо сменить амплуа. И я хочу сделать это, пока не поздно. Гедда – идеальная возможность.
Он задумчиво смотрел на нее. А ведь в ее словах что-то есть... Она собирала большую кассу, но благодаря своему мужу, который тщательно отбирал для нее роли, будто костюмер, со вкусом подбирающий костюм своей клиентке: чтобы был по росту и подчеркивал достоинства фигуры. Она прекрасно справлялась со своей задачей и вполне заслужила «Оскара» за «Я так хочу» и «Баттерфляй», но «Гедда Габлер»? Однако, если у нее получится... Одно ее имя способно собрать целый зал, даже если придут только те, кто пожелает насладиться ее позором. Если он о ней не такого высокого мнения, это не значит, что ее вовсе нужно сбросить со счетов. Почему бы не дать ей шанс? Хотя бы ради рекламы. А она, видно, в отчаянном положении, раз пришла просить.
– Ну что же... – начал он. – Показ, наверно, можно организовать... Чем мы рискуем?
Она встретила его взгляд, и он заметил, как в глубине ее глаз вспыхнул огонек.
– Моей репутацией.
– Положись на меня.
Мэгги не теряла времени даром. Ей было известно, что существует много трактовок роли Гедды – от величественной фигуры Элеоноры Дузе до трагической Патрик Кэмпбел. Мэгги увидела в этой героине насмешливую безжалостную женщину, которая была загадкой для самой себя. Вот почему она была так несчастна, а оттого и так жестока и с собой, и с другими. Читать Ибсена непросто, но Мэгги упорно читала и перечитывала текст пьесы, ища ключи к отгадке. Она склонялась к мысли, что Гедда одержима поисками собственной сути. Чудовищно эгоистичная, признающая себя дочерью генерала Габлера, но никак не маменькиной дочкой, маниакально амбициозная и ущербная, знающая о том, что ей не под силу добиться того, к чему влечет ее душу, внешне холодная как лед и пылкая внутри... «О, я знаю тебя, Гедда, – повторяла Мэгги, меряя шагами гостиную, произнося монологи, пытаясь представить, как она двигается, говорит, слушает. – И я покажу тебя – сыграю тебя такой, какая ты есть».
Ей пришлось ждать целую неделю, и за это время Тайлер постарался, чтобы информация о намерении Мэгги просочилась в прессу. «Какая киноактриса добивается одной из наиболее сложных сценических ролей?» – вопрошала одна газета. «Кино – да, и чем больше, тем лучше. Но сцена? Сцена требует специальной подготовки и особой техники...» Мэгги проигнорировала эти колкости. И продолжала готовиться к показу.
К тому моменту, когда она входила в репетиционный зал, Мэгги была уже настолько пропитана духом Гедды, что, позови ее кто-нибудь этим именем, она бы откликнулась как на свое. Отправляясь на первый в своей жизни показ, она постаралась одеться так, чтобы наиболее соответствовать образу. Платье с глухим высоким воротником, туго затянутое в талии, темноволосый парик. В ремарках у Ибсена упоминалось, что у Гедды были плохие волосы, поэтому она так завидовала роскошной прическе фру Эльвстед. Мэгги сразу заметила, что в зале собралось больше народу, чем обычно бывает на прослушиваниях.
После того как улегся ажиотаж, произведенный ее внешностью, она поразила собравшихся своей интерпретацией роли. В отличие от многих других актрис, она играла свою героиню без всякого сочувствия. Ее Гедда была мелочна в своих злодеяниях, каждый проблеск эмоции был тщательно отмерен, потому что она не способна была чувствовать.
Тайлер выбрал для начала одну из труднейших сцен – встречу Гедды с судьей Барком. Барка играл грузный характерный театральный актер, очень авторитетный. Он с большим неудовольствием услышал имя актрисы, которой предстояло пройти испытание. «Она хороша в своих пределах, но здесь-то ей что делать?» – сказал как-то он. Но едва они начали играть, как его скептицизм исчез без следа. Вскоре партнер стал играть во всю силу. Через несколько минут весь зал затаив дыхание следил за тем, как великая актриса раскрывала внутренний мир редкостной стервы.
Следующая сцена была с фру Эльвстед. И эта партнерша была опытной и тонкой актрисой, но ей еще ни разу не приходилось видеть такого греховного огня в глазах Гедды, и она почувствовала, как по ее спине пробежал холодок, когда Мэгги-Гедда коснулась ее волос.
Когда была произнесена последняя реплика, никто не шелохнулся. И только когда Мэгги, выйдя из образа, сказала вежливое «спасибо» актеру и актрисе, которые ей помогали, люди смогли стряхнуть оцепенение и разразились аплодисментами.
Мэгги поклонилась, как на спектакле, и поискала глазами Тайлера Мейджи. По выражению его лица она поняла, что роль – ее. Только тогда она вздохнула полной грудью, и сердце ее замедлило свое бешеное биение. Но ноги отказывали ей, когда она сходила со сцены, и силы совсем оставляли ее. Еще никогда она так не выкладывалась.
Когда спектакль начали играть в зале Эхмансон, Мэгги превозносили как «подлинную Гедду, которой не под силу справиться со своей жизнью, и потому она решает покончить с ней». Полтора месяца спектакль шел с аншлагом, потом с труппой перезаключили контракт еще на полтора месяца, а затем начались гастроли в Нью-Йорке, и Мэгги, блеснув на Бродвее, получила первую в жизни премию «Эмми».
Показав свои сценические возможности и не дожидаясь, пока к ней хлынет поток новых предложений, Мэгги исчезла из виду на целый месяц. Никому не сказавшись, она улизнула в Англию, чтобы навестить мисс Кендал и рассказать ей о своем триумфе, в который ей и самой еще не верилось.
Грейс Кендал постарела, ей уже исполнилось пятьдесят, она была еще больше привязана к матери, которая окончательно впала в старческий маразм. Мягко, но решительно отказалась она от приглашения провести несколько дней в Калифорнии. «Я не могу оставить маму в приюте, даже очень хорошем. Она будет страдать без меня».
