быть ревность.
— В любом случае, в тот вечер я был в баре и напился, глядя на её фотографии. Я отключился и потерял телефон. — Он сглатывает. — Когда очнулся, был дома у родителей, мама нашла мой телефон. — Он одаривает меня улыбкой, полной отвращения, глядя на меня несколько секунд — ровно столько, чтобы я успела заметить его разбитое выражение лица и мокрые глаза. Он тут же отводит взгляд, и моё сердце начинает сочувствовать ему, собирая осколки воедино.
— Твоя мама поделилась фотографиями?
— Да, поделилась. Мои родители не оценили, что я трачу время на девушку, когда должен сосредоточиться на гонках. Они ненавидели Аарона и тот факт, что он занял моё место. — Он кипит от негодования, сжимая пальцами край стола.
— Но она же твоя мать. Она знала, что из-за этого у тебя будут проблемы?
Я в замешательстве смотрю на него и думаю, как у всех нас могли быть такие отвратительные родители.
— Если бы это означало, что я закончу первым, ей было бы всё равно. — Он с трудом продолжает. — В любом случае, когда я узнал, что она сделала, я удалил фотографии из группы, но было уже слишком поздно. Все водители видели это и спасли его, а репутация Моники была уже разрушена. В тот же день кулак Аарона ударил меня по лицу. — Он качает головой. — Хуже всего то, что в нашем мире трахать и записывать на видео женщин, с которыми мы трахались, или даже делиться ими — обычное дело, — говорит он, уставившись в пол, когда на моем лице появляется выражение отвращения.
— Почему ты тогда не сказал правду? В этом нет никакого смысла.
Его взгляд встречается с моим, он нервно кусает губы, не решаясь что-то сказать.
— По той же причине, по которой ты не хочешь рассказывать Аарону об этом придурке.
Стыд. Вина. Страх причинить боль человеку, которого ты…
— Я влюбился в Монику. И до сих пор влюблён. — Он пытается сдержать улыбку, поджимает губы и нервно теребит край пиджака. — Я знал, что в какой-то момент она меня возненавидит. Я никогда не заслуживал её, поэтому ей было проще ненавидеть меня, чем потом разбить мне сердце. — У меня отвисает челюсть, когда я вижу, как дерзкий Луис Хармил разрывает себя на части, способный любить другого человека больше, чем себя. Его история — правда. Я помню его ревность, когда впервые встретила Монику в вестибюле с Аароном. То, как он смотрел на неё, как на привидение, позже в тот же день. На церемонии награждения он поссорился со своей матерью.
— Почему ты рассказал мне правду?
— Потому что, Чужачка, ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы уже составить обо мне мнение. И в кои-то веки приятно, что кто-то смотрит на тебя не так, как на придурка-плейбоя. — Он пытается улыбаться и шутить, но прячется за маской. Как и все мы. Луис одинок. — Поддерживать свою репутацию не так просто, как кажется. Я всем обязан своим родителям. Они вложили в меня всё. Знаешь, когда люди любят тебя, они многого от тебя ожидают, и в большинстве случаев я их обманываю.
— Ты заслуживаешь лучшего, Луис. И то, чего ты достиг сегодня, не благодаря им. Это ты участвуешь в гонках на этой машине, а не твои родители. Ты тоже заслуживаешь счастья.
Я наклоняюсь, чтобы обнять его и выразить свою поддержку, но он не решается обнять меня в ответ.
— Твой парень убьет меня, если увидит, что ты обнимаешь меня.
— Нет, если ты расскажешь ему и Монике правду.
Он начинает расслабляться и обнимает меня в ответ — не переступая черту. Сегодня вечером мы оба поделились секретом, чтобы защитить того, кого любим, от нас самих. Возможно, в нашем одиночестве мы создали новую дружбу. Невероятную.
— Моника заслуживает лучшего, а Аарон не из тех, кто прощает. — Он откашливается. — Хоть мне и неприятно это признавать, он хороший парень. По крайней мере, лучший, благодаря тебе.
— Он такой и есть. И ты не должен разочаровываться в Монике. Будь достоин её.
— Элли. Какого хрена?!
Мы оба подпрыгиваем, когда слышим разъяренный рык и захлопывающуюся за ним дверь.
Аарон.
Чёрт.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Мой свет во тьме
Аарон
— Элли. Какого хрена?! — рычу я, наблюдая, как моя девушка находится в компрометирующей позе с этим ублюдком Луисом. Я искал ее Бог знает сколько времени, и застукал в гребаной старой библиотеке с человеком, которого презираю больше всего на свете? Они оба смотрят на меня широко раскрытыми глазами, и я не задумываюсь дважды. Мое лицо перекашивается от гнева, кулаки сжимаются, кровь приливает к телу.
— Аарон. Это не то, что ты...
Слишком поздно. Я хватаю Луиса за воротник и прижимаю его к стене. Элли продолжает умолять меня отпустить его, но я не могу. Этот ублюдок набросился на нее, и я врежу ему с удвоенной силой, как тогда, когда он обидел мою невестку.
— Аарон! Остановись! Он не сделал ничего плохого! — Элли хватает меня за руку, пытаясь вразумить, но я крепче сжимаю горло Луиса. Он даже не смеет сказать ни слова, потому что хорошо меня знает. Одно слово может поджечь меня, а моё терпение довольно ограничено.
— Что ты делал с моей девушкой?
Он смотрит на Элли, словно ждёт, что она заговорит. Та качает головой, отказываясь. Какого чёрта? Ее губы дрожат, а взгляд мечется между мной и Луисом.
— Если ты сейчас же не объяснишь мне, что происходит, клянусь, я ударю тебя кулаком по лицу, — срываюсь я на Луиса.
— Прекрати! Отпусти его.
Взгляд Элли смягчает мою ярость, она смотрит на меня, как на травмированную лань. Я отпускаю Луиса и, прищурившись, жду от нее объяснений. Она кивает Золотому мальчику, который смотрит на нас обоих, прежде чем уйти.
— Луис вроде как спас меня.
— Спас тебя? Какого черта ты вообще здесь делала? — Я повышаю голос, но когда она бросается, чтобы крепко обнять меня, положив голову мне на грудь, понимаю, что что-то не так. Я расслабляюсь и нежно глажу ее по спине.
— Ты должен пообещать мне, что не будешь действовать импульсивно, хорошо? — Я киваю, хотя мы оба знаем, что «не действовать импульсивно» — не моя сильная сторона, особенно с ней. Я мудак-защитник.
И вот я выслушиваю всю историю.
Этот чёртов Стефан пытался надругаться над моей девушкой. Зачем я вообще оставил её сегодня одну? Одно можно сказать наверняка: Стефан — покойник.
Я направляюсь к выходу из библиотеки, чтобы найти его, не
