2. По непонятной причине (из протокола следует, что просто Яков не дал на это согласия), в отличие от принятой в других случаях формы заполнения документов на советских военнопленных, в формуляре Я. Джугашвили не указан его домашний адрес, а также имя, отчество и фамилия его жены. Вполне возможно, однако, что ее имя и адрес стали известны немцам из найденных у него при аресте писем, в том числе из обнаруженной при нем неотправленной открытки жене.
Об этом косвенно свидетельствует такой вопрос из протокола допроса:
«Известно ли ему, что мы нашли письма, в которых говорится, что друзья надеются свидеться вновь этим летом, если не состоится предполагаемая прогулка в Берлин этой осенью?» В ответ Яков «читает письмо и бормочет про себя: “Черт возьми!”» (так записано в протоколе, из чего следует, что, скорее всего, это письмо нашли именно у него. – А. О.). Допрашивающий продолжает: «В этом письме, представляющем собой переписку двух русских офицеров, имеется следующая фраза: “Я прохожу испытания как младший лейтенант запаса и хотел бы осенью поехать домой, но это удастся только в том случае, если этой осенью не будет предпринята прогулка в Берлин. Подпись “Виктор”, 11. 6. 41 г.»[113]
Далее допрашивающий оценивает это письмо как подтверждение агрессивности СССР, готовившего нападение на Германию, что Яков горячо отрицает.
Мне же главная тема найденного письма – «прогулка в Берлин» – сразу напомнила слова Якова из последней его весточки жене Юлии – открытки от 26 июня 1941 г.: «все обстоит хорошо, путешествие довольно интересное».
Все легко объясняется, если предположить, что в обоих письмах речь идет не о нападении на Германию, а о проезде через нее по железной дороге к Северному морю, ибо путь туда лежал только через Берлин! Но даже если Яков и упомянул об этом во время допроса, ни одно слово на подобную тему не могло попасть в протокол.
Нельзя не обратить внимания и на весьма странную судьбу протоколов допросов Якова Джугашвили, о которой сообщил Валентин Жиляев [43]:
«Протокол первого допроса такого важного пленника, вокруг которого завертелись колеса пропагандистской машины нацистов, как показал разбор архивов в Саксонии в 1947 году, был подшит в дела 4-й танковой дивизии корпуса Гудериана. Другой протокол допроса оказался в архиве люфтваффе, что также внушает сомнение в их подлинности».
Есть еще один факт, который невозможно не учитывать, рассматривая последовательность и даты первых допросов Якова Джугашвили в плену. Ветеран и участник Великой Отечественной войны с ее первого дня О. Я. Хотинский рассказал мне, что сразу же после боев за Смоленск во время отступления с 15 по 20 июля 1941 г. он видел немецкую листовку, в которой говорилось, что сын Сталина сдался в плен. Я выразил сомнение, сказав, что датой сдачи Смоленска считается 16 июля и именно в этот день Яков оказался в плену. Не могли же немцы сразу, чуть ли не в тот же день, сообщить об этом в листовке, ее ведь надо было составить, согласовать с Берлином, отпечатать, а уж потом сбрасывать с самолета. На все это требовалось время, и если немцы только 20 июля впервые сообщили о пленении Якова Джугашвили по радио, они никак не могли сбрасывать такие листовки раньше.
Однако Осип Яковлевич, доказывая свою правоту,[114] сообщил, что когда вышла книга маршала Еременко, в которой датой сдачи Смоленска называлось 16 июля,[115] он написал маршалу письмо и указал на эту неточность. Сам же Хотинский всегда абсолютно точен и достоверен (как он говорит, «военпредская закваска» – много лет работал в Подлипках военпредом на королёвской фирме и ушел в запас полковником). Так что, скорее всего, он действительно в период с 15 по 20 июля видел немецкую листовку с информацией о пленении Якова. Его слова сильно расходятся с данными многочисленных публикаций, в которых говорится, что первые такие листовки были сброшены с самолетов над расположением советских войск лишь 7 августа 1941 г. возле Никополя.
Если Хотинский прав, то получается, что Яков оказался в немецком плену раньше, чем указывается в протоколах его первых допросов. Почему же немцы придержали такой крупный козырь в идеологической игре, ведь в разгар «блицкрига» им было выгодно использовать его как можно раньше? Наиболее вероятное объяснение: потому что они не могли назвать истинную дату и обстоятельства пленения Якова Джугашвили, ибо это могло раскрыть существование предвоенной договоренности Гитлера и Сталина о Великой транспортной операции, а потому и дожидались события, которое позволило бы им это сделать.
Таким событием стала сдача Красной Армией Смоленска, после чего в окружении оказались три советских армии – 20-я, 16-я и 13-я, в результате чего более 180 тысяч бойцов и командиров попали в плен.
Другой причиной опубликования сообщения о пленении Я. Джугашвили лишь 20 июля могла стать гибель под Смоленском воинской части, в которой он, возможно, никогда не служил, но какое-то время находился во время лагерных сборов в период учебы в МИИТе или в Артакадемии. В результате появилась возможность объявить его профессиональным военным и утверждать, что Яков попал в плен в результате проигранного боя, а не предательского захвата на территории государства-союзника в поезде, в котором он ехал как гражданский специалист и, возможно, под чужой фамилией.
Надо признать, что опубликованные в последние годы протоколы допросов Якова Джугашвили во вражеском плену производят, несмотря на его отказ сотрудничать с немцами и мученическую гибель, все-таки тяжелое впечатление, ибо он разговаривает с допрашивающими его немецкими офицерами вполне корректно и отвечает на многие их вопросы. Особенно это неприятно людям старшего поколения, которые считают, что подобные допросы должны были проходить так, как в известном стихотворении Сергея Михалкова:
Жили три друга-товарищаВ маленьком городе Эн.Были три друга-товарищаВзяты фашистами в плен.
Стали допрашивать первого,Долго пытали его.Умер товарищ замученный,Но не сказал ничего.
Стали второго допрашивать.Пыток не вынес второй —Умер и слова не вымолвилКак настоящий герой.
Третий товарищ не вытерпел,Третий – язык развязал.– Не о чем нам разговаривать! —Он перед смертью сказал.
Их закопали за городом,Возле разрушенных стен.Вот как погибли товарищиВ маленьком городе Эн.
На мой взгляд, причиной тягостного впечатления от чтения протоколов допросов Якова Джугашвили в большей степени является не то, что он говорит, а то, как он говорит. Он разговаривает с немцами не как с «двуногими зверями – фашистами» (какими они и были для нашего народа в то время), а как с нормальными людьми. Может быть, даже как со вчерашними союзниками: ведь если Яков находился плену с 22 июня 1941 г., то он не имел понятия ни о масштабах бедствия, переживаемого нашей страной, ни о зверствах фашистов на оккупированных территориях. Тем более что в тот момент немецкая пропаганда твердила о вынужденном, превентивном ударе по Советскому Союзу, поскольку советское руководство готовилось напасть на Германию.
Ведь если даже его отец, лучше всех в стране знавший истинное положение дел, в первые дни войны (до 3 июля) все еще надеялся свести происшедшее к локальному конфликту и, как считают некоторые историки, писатели и публицисты, именно поэтому не выступал в течение десяти дней по радио, то что можно требовать от «старшего лейтенанта артиллерии»? Однако очень скоро придет к Якову понимание происшедшего и происходящего, и в апреле 1943 г. он покончит жизнь самоубийством.
Воронежский вариант темы «Пленение Якова Джугашвили»
Еще одна версия пленения Якова Джугашвили неожиданно возникла в самые последние годы, и связана она с «воронежской» темой в его жизни. Эту тему развивает воронежец Павел Лебедев, утверждая, что Яков проходил летние сборы 1940 г. в райцентре Воронежской области Борисоглебске в 584-м запасном полку [73]. Главный упор Лебедев делает на личную жизнь Якова. О начале этой истории он пишет так: «В 1935 г., опять без ведома отца, Яша сошелся с Ольгой Голышевой, приехавшей из Урюпинска поступать в столичный авиатехникум. От этого не оформленного официально брака родился 10 января 1936 г. в Урюпинске сын Евгений».[116] Если отнять от этой даты девять месяцев, то получится, что ребенок был зачат в апреле 1935 г. Но ведь вступительные экзамены в техникумы и вузы идут летом, значит, обстоятельства знакомства и романа Якова и Ольги какие-то другие, и почему-то они не выяснены до сих пор.
Есть сведения, что Яков и Ольга познакомились не в Москве, а в Воронежской области в Урюпинске, в квартире родственников Н. C. Аллилуевой, по другим данным – в Борисоглебске, куда летом 1934 г. Ольга могла приехать поступать в техникум из соседнего городка Урюпинска[117] [62, c. 153]. Яков же по окончании 4-го курса института мог находиться там на летних лагерных сборах вместе с ребятами из своей институтской группы. Возможен и другой вариант их знакомства – в Урюпинске, если летний лагерь 584-го запасного полка находился рядом с ним. Есть также версия их знакомства во время отдыха в Сочи в 1935 г. Проанализировав разнообразные сведения об этом, я считаю, что они могли познакомиться годом раньше, когда Яков проходил летние лагерные сборы от военной кафедры МИИТа. В продолжение знакомства они могли вместе отдыхать в Сочи в июне-июле 1935 г. Ольга могла приезжать к нему в Москву, по крайней мере до его знакомства с Юлией Бессараб (Мельцер) в конце лета 1935 г. и наверняка до его женитьбы на Юлии (то есть до декабря 1935 г.). Получается, что отношения Якова и Ольги могли длиться около года.
