две недели работала уборщицей в одном учреждении; потом фирма лопнула, и она вообще ничего не получила. За свитер из кашемировой шерсти ей предложили ровно столько, что ей хватило на шерсть для еще одного свитера. А посему… – Он распахнул пиджак. – А посему я разгуливаю как богатый американец. При отсутствии пальто самое милое дело. Может быть, она и тебе свитер свяжет, Штайнер.
– У меня хватит шерсти еще на один, – сказала Рут. – Правда, она черная. Вы любите черный цвет?
– Еще как! Ведь это цвет нашей жизни. – Штайнер зажег сигарету. – Понятно! Вы продали ваши пальто или заложили?
– Сперва заложили, потом продали.
– Хорошо. Естественная последовательность. Вы уже были в кафе «Морис»?
– Нет. Только в «Эльзасе».
– Прекрасно. Тогда зайдем как-нибудь к «Морису». Там есть Дикман. Он знает все. В том числе и насчет пальто. Я собираюсь спросить его кое о чем поважнее. О Всемирной выставке, которая будет в этом году.
– Всемирная выставка?
– Да, крошка, – сказал Штайнер. – Там должна быть работа. И может быть, не будут особенно спрашивать документы.
– Сколько же времени ты в Париже, Штайнер? Откуда ты все знаешь?
– Четыре дня. До этого я был в Страсбурге. Надо было кое-что уладить. Вас я нашел через Классмана. Встретил его в префектуре. У меня же есть паспорт, ребятки. Через пару дней я переезжаю в «Интернациональ». Мне нравится это название.
Кафе «Морис» было похоже на кафе «Шперлер» в Вене и кафе «Грацио» в Цюрихе. Это была типичная эмигрантская биржа.
Штайнер заказал кофе для Керна и Рут и отошел к пожилому человеку за стойкой. Человек испытующе посмотрел на Керна и Рут и вышел.
– Это Дикман, – сказал Штайнер. – Он знает все. Насчет выставки все верно, Кери. Теперь строятся иностранные павильоны. Их оплачивают иностранные правительства. Частично они присылают рабочих, а для простых вещей, земляных работ и прочего людей нанимают здесь. И здесь-то наш крупный шанс! У нас есть шанс! Поскольку платят иностранные комитеты, французам мало дела до того, кто там работает. Завтра утром мы отправимся туда. Там уже работают многие эмигранты. Мы дешевле, чем французы, – в этом наше преимущество.
Вернулся Дикман. Под мышкой он нес два пальто.
– Я думаю, это подойдет.
– Примерь-ка пальто, – сказал Штайнер Керну. – Сперва ты. Потом Рут. Сопротивление бесполезно.
Пальто подошли точно. У пальто Рут имелся даже потертый маленький меховой воротник.
Дикман слабо улыбнулся.
– У меня глаз, – сказал он.
– Это твои лучшие тряпки, Генрих? – спросил Штайнер.
Дикман взглянул на него несколько обиженно.
– Пальто хорошие. Не новы, ясно. Но это, с мехом, принадлежало даже одной графине… в изгнании, – прибавил он в ответ на взгляд Штайнера. – Настоящий бобер, Йозеф. Не кролик!
– Хорошо. Мы их берем. Я зайду завтра, и мы об этом еще поговорим.
– Незачем. Можешь их взять и так. Мне же нужно еще кое за что рассчитаться.
– Чушь.
– Вовсе нет. Возьми их, и кончено. Я тогда попал в переделку. Господи боже!
– Ну а теперь как дела? – спросил Штайнер.
Дикман пожал плечами.
– Детям и мне хватает. Но отвратительно жить в таких судорогах.
Штайнер засмеялся.
– Не будь сентиментальным, Генрих! Я живу по чужому паспорту, я шулер, бродяга, за мной числятся нанесение физических увечий, сопротивление государственной власти и еще кое-что – и тем не менее у меня чистая совесть.
Дикман кивнул.
– Моя младшая заболела. Грипп. Температура. Но ведь температура у детей – это еще ничего страшного? – Он умоляюще посмотрел на Штайнера.
Тот кивнул головой:
– Быстрый процесс выздоровления, больше ничего.
– Я сегодня пораньше уйду домой.
Штайнер заказал себе один коньяк.
– Крошка, – обратился он к Керну, – тебе тоже?
– Послушай, Штайнер… – начал было Керн.
Штайнер сделал знак кельнеру.
– Молчи! Это рождественские подарки, которые мне ничего не стоят. Вы же видели. Хотите коньяка, Рут? Да?
– Да.
– Новое пальто. Работа в перспективе! – Керн выпил свой коньяк. – Жизнь начинает становиться интересной.
– Не заблуждайся! – усмехнулся Штайнер. – Позже, когда у тебя будет вдоволь работы, время, когда ты не мог работать, покажется тебе самым интересным в твоей жизни. Чудесные истории для внуков, которые будут играть у тебя на коленях. Тогда, в Париже…
Мимо прошел Дикман. Он устало попрощался и пошел к выходу.
– Был когда-то бургомистром от социал-демократов. – Штайнер посмотрел ему вслед. – Пятеро детей. Жена умерла. Хороший нищий. С достоинством. Все знает. Пожалуй, слишком нежная душа, с социал-демократами это случается. Поэтому они такие плохие политики.
Кафе начало наполняться. Те, кто спал здесь по ночам, старались занять угловые места. Штайнер допил свой коньяк.
– Хозяин здесь великолепный. Позволяет спать всем, кто найдет место. Бесплатно. Или за чашку кофе. Если бы не было таких забегаловок, кое-кому пришлось бы туго. – Он встал. – Пошли, ребятки.
Они вышли. Было ветрено и холодно. Рут подняла бобровый воротник своего нового пальто и поплотнее закуталась. Она улыбнулась Штайнеру. Тот кивнул.
– Тепло, маленькая Рут! Все на свете зависит только от капли тепла.
Мимо них проковыляла старая цветочница. Штайнер подозвал ее.
– Фиалки, – прохрипела она. – Свежие фиалки с Ривьеры.
– Что за город! Фиалки в декабре, прямо на улице! – Штайнер взял букетик и протянул его Рут. – Фиолетовое счастье! Бесполезное цветение! Бесполезные вещи! Впрочем, они дают больше всего тепла! – Он подмигнул Керну. – Жизненный урок, как сказал бы Мариль.
XVIII
Они сидели в столовой Всемирной выставки. Был день зарплаты. Керн разложил тонкие бумажки вокруг своей тарелки.
– Двести семьдесят франков, – сказал он. – Заработано за одну неделю! И уже в третий раз! Просто сказка.
Некоторое время Мариль насмешливо глядел на него, потом поднял свой стакан и сказал, адресуясь к Штайнеру:
– Выпьем за отвращение к бумаге, дорогой Губер! Поразительно, какую власть она приобрела над людьми. Наши первобытные предки дрожали перед громом и молнией, перед тиграми и землетрясением, наши средневековые предки боялись мечей, разбойников, оспы и бога, мы же дрожим перед листком бумаги, будь то денежный банкнот или паспорт. Неандертальца убивали дубиной, римлянина – мечом, средневекового человека уносила чума, а нас можно прихлопнуть насмерть просто листком бумаги.
– Или воскресить, – заключил Керн, рассматривая ассигнации французского государственного банка, разложенные вокруг его тарелки.
Мариль покосился на него.
– Что ты скажешь об этом мальчике? – спросил он Штайнера. – Взрослеет, а?
– Еще как! Он расцветает под суровым ветром чужбины. И даже сыплет остротами.
– Я знавал его еще ребенком, – сказал Мариль. – Нежным и беззащитным. Месяца два тому назад.
Штайнер усмехнулся.
– Он живет в неустойчивом веке, когда легко погибают, но и быстро взрослеют.
Мариль глотнул легкого красного вина.
– Неустойчивый век, – повторил он. – Великий сдвиг, Людвиг Керн, юный вандал эпохи второго переселения
