народов.
– Неверно, – отозвался Керн. – Я юный полуеврей эпохи второго исхода из Египта!
Мариль с укором посмотрел на Штайнера.
– Твой ученик, Губер, – сказал он.
– Нет, склонность к афоризмам у него от тебя, Мариль. Впрочем, регулярный заработок развивает чувство юмора у любого человека. Да здравствует возвращение блудных сыновей в лоно зарплаты! – Штайнер повернулся к Керну. – Спрячь деньги в карман, крошка, а то разлетятся. Деньги не любят света.
– Я отдам их тебе, – сказал Керн. – Тут-то они и разлетятся. Я и так должен тебе много больше.
– Брось! Я еще не настолько богат, чтобы отбирать у людей деньги.
Керн взглянул на него. Потом спрятал банкноты в карман.
– До которого часу сегодня открыты магазины? – спросил он.
– Зачем тебе?
– Ведь сегодня же Новый год.
– До семи, Керн, – сказал Мариль.
– Хотите купить спиртного к ужину? Оно дешевле здесь, в столовой. Великолепный ром с Мартиники.
– Нет, не спиртного.
– Ага! Кажется, в последний день года вы решили вернуться на стезю мещанской сентиментальности?
– В этом роде. – Керн встал. – Я собираюсь к Соломону Леви. Может быть, и он сегодня в сентиментальном настроении и немного спустит цены.
– В неустойчивые времена цены поднимаются, – возразил Мариль.
– Но вы не пасуйте, Керн! Привычка – ничто, главное – импульс! Обделывайте ваши делишки, но не забудьте, что в восемь состоится ужин ветеранов эмиграции у мамаши Марго!
Соломон Леви был шустрым, похожим на хорька человечком с редкой козлиной бородкой. Он обитал в темном сводчатом подвале среди часов, музыкальных инструментов, потертых ковров, картин, гипсовых гномов, фарфоровых зверей и разной утвари. В витрине были беспорядочно нагромождены дешевые подделки, искусственные жемчуга, старинные украшения, оправленные в серебро, карманные часы и старые монеты.
Леви сразу узнал Керна. Память у него была не хуже бухгалтерской книги, что не раз помогало ему в делах.
– Что у вас? – спросил он, сразу переходя в наступление, так как ничуть не сомневался, что Керн опять хочет что-то продать. – Вы выбрали неудачное время!
– Почему? То кольцо уже продано?
– Продано, продано! – захныкал Леви. – Вы сказали «продано», если я не ослышался? Или я ослышался?
– Нет.
– Молодой человек, – продолжал Леви речитативом, – вы что, не читаете газет? Или вы живете на Луне и не знаете, что делается на свете? Продано! Продать такой старый хлам? Как это вы великолепно сказали, прямо как Ротшильд. А вы знаете, что это такое, продать? – Он сделал театральную паузу, а потом патетически объяснил: – Это значит, что к вам приходит посторонний человек и что-то хочет иметь и вытаскивает из кармана кошелек, – Леви вытащил из кармана портмоне, – открывает его, – Леви открыл портмоне, – и вынимает чистую звонкую монету, – он извлек десятифранковую купюру, – выкладывает ее, – он разгладил купюру, лежавшую на столе, – и потом, самое главное, – голос Леви вскарабкался вверх до фальцета, – расстается с ней навсегда!
Леви спрятал деньги обратно.
– А за что? За какой-нибудь дрек, какую-нибудь вещь! Чистую, звонкую монету! Чтобы я так смеялся! Только сумасшедшие и гои делают такое. Или я, несчастный, с моей страстью к делу. Ну, так что у вас на этот раз? Много я не могу дать. Да, месяц назад – тогда было еще золотое время.
– Я ничего не хочу продавать, господин Леви. Я хотел бы вернуть кольцо.
– Что? – Леви на мгновение раскрыл рот, как голодная овсянка в гнезде. Гнездом была борода. – А, я уже понимаю, вы хотите обменять. Нет, молодой человек. Неделю назад я имел неприятности, часы, понимаете ли, они, конечно, не шли, но часы – это, в конце концов, часы, так я их обменял на бронзовую чернильницу и авторучку с золотым пером. Так что вам сказать? Меня так и надули, старого доверчивого идиота, – ручка не пишет. Конечно, часы тоже идут только четверть часа. Но это же разные вещи. Часы это часы, а пустая авторучка, что вы себе об этом думаете? Это же кошмар, это все равно что ничего. Так что вы хотите менять?
– Ничего, господин Леви. Я сказал, я хочу купить. Купить.
– На деньги?
– Да, на деньги.
– Ага. Я уже знаю! Какие-нибудь венгерские, или румынские, или обесцененные австрийские деньги, или инфляционные бумажки, конечно, а потом не знаешь, что с ними делать! Только недавно приходил один такой фрукт с ватной бородой как у Карла Великого…
Керн вынул стофранковый билет и положил на стол бумажник. Леви издал тихий протяжный свист.
– Вы при деньгах? Первый раз такое вижу! Молодой человек, полиция…
– Заработано! – сказал Керн. – Честным трудом. Ну, так где же кольцо?
– Минуточку! – Леви умчался и вернулся с кольцом матери Рут. Он протер его рукавом, осторожно дунул на него, еще раз протер, а затем положил на кусочек бархата, словно это был бриллиант в двадцать каратов.
– Таки прекрасная вещь, – сказал он благоговейно, – таки настоящая редкость!
– Господин Леви, – сказал Керн. – Вы тогда дали мне за кольцо сто пятьдесят франков. Если я вам верну сто восемьдесят, вы получаете двадцать процентов прибыли. Это хорошее предложение, а?
Леви не слушал.
– Можно влюбиться в такую вещь, – грезил он в упоении. – Не какая-нибудь современная дешевка. Товар. Настоящий товар! Я собирался оставить это себе. У меня есть такая маленькая коллекция, частная, лично для меня!
Керн отсчитал сто восемьдесят франков и положил на стол.
– Деньги, – сказал Леви с презрением, – что значат деньги в наше время? При такой инфляции! Ценные вещи – это да! Такое вот колечко – это же радость, и оно еще дорожает. Это же радость вдвойне! Золото как раз подорожало, – рассуждал он. – Четыреста франков было бы дешево за такую прекрасную вещь. За него можно просить любительскую цену!
Керн испугался.
– Господин Леви!
– Я – человек, – сказал Леви решительно, – я расстанусь с ним. Я хочу доставить вам радость. Я не собираюсь на нем зарабатывать, ведь сегодня Новый год! Триста франков – и кончено, отрываю от сердца.
– Это же двойная цена! – сказал Керн возмущенно.
– Двойная цена! Вы не знаете, что говорите. Что значит – двойная? Двойная цена – это полцены, говорил когда-то рабби Михаэль фон Говородка. Вы уже когда-нибудь слыхивали о накладных расходах, молодой человек? Это все стоит денег и денег! Налоги, жилищная плата, уголь, пожертвования, убытки! Для вас это ничего, а для меня это ужасно! Не каждый день попадается такое колечко!
– Я же эмигрант, у меня же ни черта нет…
Леви отмахнулся.
– А кто не эмигрант? Тот, кто покупает, всегда богаче того, кто вынужден продавать. Ну, так кто же из нас двоих хочет покупать?
– Двести франков, – сказал Керн, – это последняя цена.
Леви
