него и улыбнулась. Она не хотела показать ему, как ее ужаснул его вид. И Мориц Розенталь не показал ей, что он понял, как она ужаснулась. Он был спокоен и ровен, он приехал в Париж, чтобы умереть. Он оглянулся.
– Знакомые лица, – сказал он. – Те, кому нет места на земле, места под солнцем, всегда встречаются вновь. Странное дело! Штайнер, где мы виделись с вами в последний раз? В Вене, разумеется! И Мариль! Бриссаго и позднее Локарно, полицейский участок, не так ли? А вот Классман здесь, наш Шерлок Холмс из Цюриха! Да, память еще мне не изменяет. И Вазер! Брозе! И Керн из Чехии! Мейер, друг карабинеров в Палланце! Господи, дети, где оно, доброе старое время? Теперь не то. Ноги отказывают.
Он медленно сел.
– Откуда вы теперь, папаша Мориц? – спросил Штайнер.
– Из Базеля. Дети, говорю вам: избегайте Эльзаса! Будьте осторожны в Страсбурге и бегите из Кольмара! Атмосфера каторги! Матиас Грюнвальд и Изенхаймерский алтарь ничему не в силах помочь. Три месяца тюрьмы за нелегальный переход границы; всякий другой суд дает самое большее две недели. За повторный переход – шесть месяцев. А тюрьмы – прямо каторги. Итак, избегайте Кольмара и Эльзаса, дети. Идите через Женеву.
– А как теперь в Италии?
Мориц Розенталь взял стакан портвейна, который подала ему Эдит Розенфельд. Его руки сильно дрожали, когда он поднимал его. Он застыдился и снова поставил его.
– В Италии полно немецких агентов, – сказал он. – Нам там нечего делать.
– А Австрия? – спросил Вазер.
– Австрия и Чехословакия – мышеловки. Франция – единственная страна, которая осталась для нас в Европе. Постарайтесь остаться здесь.
– Ты слышал что-нибудь о Мери Альтман, Мориц? – спросила спустя некоторое время Эдит Розенфельд. – Последний раз она была в Милане.
– Да. Она теперь работает горничной в Амстердаме. Ее дети в эмигрантском приюте в Швейцарии. Кажется, в Локарно. Муж ее в Бразилии.
– Ты говорил с ней?
– Да, незадолго перед отъездом в Цюрих. Она была вне себя от счастья, что всех пристроила.
– Вы что-нибудь знаете о Йозефе Фесслере? – спросил Классман. – Он ожидал в Цюрихе разрешения на работу.
– Фесслер застрелил свою жену и застрелился сам, – ответил Мориц Розенталь так спокойно, словно рассказывал о чем-то вроде пчеловодства. Он не смотрел на Классмана. Он смотрел на дверь. Классман не отвечал. И никто из остальных тоже. На мгновение стало тихо. Каждый делал вид, что ничего не слышал.
– Вы не встречали где-нибудь Йозефа Фридмана? – спросил Брозе.
– Нет, но я знаю, что он в тюрьме, в Зальцбурге. Его брат вернулся в Германию. Говорят, он теперь в исправительном концлагере.
Мориц Розенталь взял стакан двумя руками, осторожно, как кубок, и медленно выпил.
– А что поделывает министр Альтхоф? – спросил Мариль.
– У него все блестяще. Он стал шофером такси в Цюрихе. Прописка и разрешение на работу.
– Еще бы! – сказал коммунист Вазер.
– А Бернштейн?
– Бернштейн в Австралии. Его отец в Восточной Африке. Максу Мэю особенно повезло: он стал ассистентом зубного врача в Бомбее. Конечно, нелегально, но его кормят. Левенштейн сдал адвокатский экзамен по английскому праву, и теперь он адвокат в Палестине. Актер Хаксдорф играет в Государственном театре в Цюрихе. Шторм повесился. Ты знала в Берлине советника Биндера?
– Да.
– Он развелся. Из-за карьеры. Он был женат на некой Оппенгеймер. Жена отравилась с двумя детьми.
Мориц Розенталь немного подумал.
– Это почти все, что я знаю. Остальные где-то блуждают, как всегда. Их стало только намного больше.
Мариль налил себе коньяку. Для этого он использовал стакан с надписью «Лионский вокзал». Это было воспоминание о первом аресте, и он таскал его повсюду с собой. Мариль одним глотком осушил стакан.
– Подробная хроника! – заявил он. – Да здравствует уничтожение индивида! У древних греков мышление было достоинством. Потом оно стало счастьем. Позднее превратилось в болезнь. В наши дни это преступление. История культуры – это история страданий тех, кто ее создавал.
Штайнер усмехнулся ему. Мариль ответил такой же усмешкой. В то же мгновение на улице начали звонить колокола. Штайнер вгляделся в лица окружающих – много маленьких судеб, которые согнал сюда ветер истории, – и поднял стакан.
– Папаша Мориц! – сказал он. – Король изгнанников, последний потомок Агасфера, вечный эмигрант! Черт знает, что принесет нам этот год. Да здравствует подземная бригада! Пока мы живем, ничего не потеряно!
Мориц Розенталь кивнул. Он чокнулся со Штайнером и выпил. В глубине комнаты кто-то засмеялся. Потом стало тихо. Все смотрели друг на друга так, словно их поймали за каким-то запрещенным занятием. С улицы донеслись крики. Захлопал фейерверк. Мимо с гудками пронеслись такси. На балконе дома напротив маленький человек в жилетке без пиджака зажег зеленый бенгальский огонь. Весь фасад вспыхнул. Зеленый свет проник в комнату Эдит Розенфельд и сделал ее нереальной – словно это был не номер парижского отеля, а каюта затонувшего корабля, глубоко под водой.
Актриса Барбара Клейн сидела за столиком в углу катакомбы. Было поздно, и только две электрические лампочки еще горели над проходными дверями. Она сидела в кресле около кадки с пальмой, и, когда откидывалась назад, листья пальмы вцеплялись ей в волосы, как чьи-то скрюченные пальцы. Она каждый раз ощущала это и вздрагивала, но у нее не было больше сил встать и пересесть на другое место.
Из кухни доносился звон посуды и жалобный звук аккордеона – играло радио. «Тулуза, – думала Барбара Клейн. – Радиостанция Тулуза. Я не хочу больше жить. Станция Тулуза. Что все они знают о том, как можно устать. Я не пьяна, – думала она. – Просто мои мысли уже стали медленней. Как мухи зимой, когда приближается смерть. Смерть вырастает во мне, как дерево. Она вырастает, как дерево, из замерзающих жил. Кто-то принес мне стакан коньяка. Тот, которого они называют Мариль, или тот, другой, который потом ушел. Чтобы я согрелась. Но мне даже не холодно. Я только больше не ощущаю себя».
Она сидела и смотрела через стеклянную дверь, как кто-то приближается к ней. Он подходил все ближе, и она различала его все яснее; но между ними все еще оставалась стеклянная дверь. Теперь она его узнала; он сидел рядом с ней в номере Эдит Розенфельд. У него были робкое неразличимое лицо с большими стеклами очков и искаженным ртом и неспокойные руки – и он хромал, а теперь он прохромал сквозь стекло, и оно снова захлопнулось за ним мягко и пронзительно, как жидкое стеклянное желе. Он долго о чем-то говорил, пока она начала понимать. Она видела, как он ушел, хромая,
