взял кольцо, подул на него и унес. Керн спрятал деньги и пошел к двери. Когда он ее открыл, Леви крикнул ему вслед:
– Двести пятьдесят, ибо вы молоды, а я имею доброе сердце!
– Двести, – откликнулся Керн, не отходя от двери.
– Шолом алейхем! – попрощался Леви.
– Двести двадцать.
– Двести двадцать пять, честно и благородно, ибо мне завтра платить за квартиру.
Керн вернулся и выложил деньги.
Леви запаковал кольцо в маленькую картонную коробочку.
– Футлярчик вы имеете бесплатно, – сказал он, – и эту красивую голубую вату тоже. Вы меня разорили.
– Пятьдесят процентов, – прорычал Керн. – Кровопийца!
Последнее замечание Леви не пожелал принять к сведению.
– Поверьте мне, – возразил он вполне чистосердечно, – на рю де ля Пэ у Картье такое колечко стоит шестьсот. Цена ему триста пятьдесят. На этот раз все точно.
Керн вернулся в отель.
– Рут, – сказал он, входя. – Нам начинает здорово везти! Смотри! Последний из могикан вернулся домой.
Рут открыла футляр и заглянула внутрь.
– Людвиг… – сказала она.
– Бесполезные вещи, больше ничего! – смущенно пробормотал Керн. – Как это сказал Штайнер? Согревают больше всего. Мне тоже захотелось разок попробовать. Ну, надень его! Сегодня мы все вместе ужинаем в ресторане, как настоящие рабочие с получки!
Было десять часов вечера. Штайнер, Мариль, Рут и Керн сидели у «Мамаши Марго». Официанты начали сдвигать стулья и огромными щетками подметать пол, сбрызгивая его водой.
Кошка, сидевшая на кассе, потянулась и спрыгнула вниз. Хозяйка дремала, закутавшись в вязаную кофту. Лишь время от времени она приоткрывала бдительное око.
– Кажется, нас собираются отсюда выставить, – сказал Штайнер и сделал знак официанту. – Да и пора. Нам надо к Эдит Розенфельд. Сегодня приехал папаша Мориц.
– Папаша Мориц? – спросила Рут. – Кто это?
– Папаша Мориц – это старейшина эмигрантов, – ответил Штайнер. – Ему семьдесят пять, маленькая Рут. Знает все границы, все города, все отели, все пансионаты и частные квартиры, где можно жить без прописки, а также тюрьмы пяти цивилизованных государств. Его зовут Мориц Розенталь, и он происходит из Годесберга на Рейне.
– Тогда я его знаю, – сказал Керн. – Я один раз переходил с ним границу из Чехословакии в Австрию.
– А я из Швейцарии в Италию, – сказал Мариль.
Официант принес счет.
– Я тоже сделал с ним парочку границ, – сказал Штайнер.
– Найдется у вас бутылка коньяка на вынос? – обратился он к официанту. – Скажем, «Курвуазье»? Конечно, по вашей цене.
– Минутку. Я спрошу хозяйку. – Официант подошел к дремлющей вязаной кофте. Она открыла один глаз и кивнула. Официант снял с полки бутылку и подал ее Штайнеру, тот сунул ее в боковой карман.
В этот момент наружная дверь отворилась, и на пороге возникла какая-то призрачная фигура. Хозяйка зевнула, прикрыла рот и открыла оба глаза.
Официанты недовольно уставились на вошедшего. Человек молча, как лунатик, направился через всю комнату к большой жаровне, где над углем поворачивались на вертеле несколько жареных кур. Человек смотрел на кур так, словно просвечивал их рентгеном.
– Сколько стоит вот эта? – спросил он официанта.
– Двадцать шесть франков.
– А эта?
– Двадцать шесть франков.
– Они все по двадцать шесть франков?
– Да.
– Почему же вы сразу не сказали?
– Потому что вы об этом не спрашивали.
Человек поднял глаза. Сквозь его лунатизм на мгновение прорвалась здоровая злоба. Потом он указал на самую большую курицу.
– Дайте мне эту!
Керн толкнул Штайнера. Штайнер внимательно вгляделся. Его губы вздрогнули от смеха.
– С салатом, с рисом, с жареным картофелем? – спросил официант.
– С ничем. С вилкой и ножом. Давайте ее сюда.
– Пулярка, – прошептал Керн. – Старый Пулярка, ей-богу!
Штайнер кивнул.
– Это он! Пулярка из венской тюрьмы.
Человек уселся за стол. Он вынул зеленый бумажник и пересчитал деньги. Потом спрятал его обратно и торжественно повязал салфетку. Перед ним возлежала жареная курица. Человек поднял руки, словно священник для благословения. Он весь сиял от блаженного предвкушения. Потом он переложил курицу с блюда на свою тарелку.
– Не будем ему мешать, – тихо усмехнулся Штайнер. – Она ему нелегко досталась, эта курица.
– Я предлагаю немедленно удрать! – ответил Керн. – Я встречался с ним дважды. Оба раза в тюрьме. И каждый раз его арестовывали в тот самый момент, когда он собирался съесть жареную курицу. Значит, через секунду сюда явится полиция!
Штайнер рассмеялся.
– Тогда пошли! Лучше встретить Новый год в кругу обиженных судьбой, чем в полицейском участке префектуры.
Они встали. У двери они еще раз оглянулись. Пулярка как раз ободрал хрустящую коричневую ножку курицы, посмотрел на нее, как пилигрим на гроб Господень, и сперва благоговейно, потом решительно, с выражением невероятной прожорливости вонзил в нее зубы.
Эдит Розенфельд была изящная седая женщина шестидесяти шести лет. Два года назад она приехала в Париж с семью детьми. Шестерых она пристроила. Старший сын уехал врачом на китайскую войну; старшая дочь, филолог, получившая образование в Бонне, получила через комитет помощи беженцам место горничной в Шотландии; второй сын сдал экстерном государственные экзамены на юридическом факультете, и так как он не нашел практики, то стал кельнером в отеле «Карлтон» в Каннах; третий сын завербовался в Иностранный легион; четвертый уехал в Боливию; вторая дочь работала на апельсиновых плантациях в Палестине. Остался только самый младший сын. Комитет помощи беженцам обещал достать для него место шофера в Мексике. Квартира Эдит Розенфельд состояла из двух комнат – большой, где жила она, и маленькой, где жил ее младший сын, фанатичный автомобилист Макс Розенфельд. К тому времени, когда пришли Мариль, Штайнер, Керн и Рут, в двух комнатах собралось около двадцати человек – все эмигранты из Германии, некоторые имели разрешение на работу, некоторые – не имели. Те, кто мог себе это позволить, захватили вина. Почти все принесли дешевый французский портвейн. Штайнер и Мариль со своим коньяком оказались гвоздем программы. Они щедро наливали из бутылки, чтобы избежать излишней сентиментальности.
Мориц Розенталь появился в одиннадцать часов. Керн едва узнал его. За один год он, казалось, постарел на десять лет. Его лицо было желтым, без кровинки, он шел, с усилием опираясь на палку из черного дерева со старомодным набалдашником слоновой кости.
– Эдит, дорогая моя, – сказал он. – Вот я и вернулся. Я не мог прийти раньше. Очень устал.
Он наклонился, чтобы поцеловать ей руку. Это ему не удалось. Эдит Розенфельд встала. Она была легкая, как птица. Она взяла его за руку и поцеловала в щеку.
– Мне кажется, я старею, – сказал Мориц Розенталь. – Я не могу больше поцеловать тебе руку. А ты бесстрашно целуешь меня в щеку. Да, было бы мне сейчас семьдесят!
Эдит Розенфельд взглянула на
