писал домой тепло, по-студенчески, и звался для матери Колей. А я раз в неделю выдавливал две казённые строчки и подмахивал холодным полным именем — и мать, не умея даже выговорить, что́ её тревожит, нашарила пустоту на том самом месте, где прежде был её сын.
Ответ я сел писать в сумерках, у того же плетня. Вышло, как ни бился, по-казённому: жив, здоров, при деле, не тревожьтесь, — нежности взять было неоткуда. А дойдя до подписи, я помедлил: вывел «Николай», а следом, мельче, приписал — «…Коля». Назваться им вполне не вышло. Но хоть отголоском потянулся навстречу. Письмо я отдал почтарю в тот же вечер, покуда не передумал.
Выступили мы на рассвете, едва развиднелось, и осеннее утро встретило нас сыростью, низким серым небом и стылым ветром, гнавшим по дороге палый лист. Лагерь, что приютил нас на недели переформирования, снимался и пустел на глазах. Гасли костры — кто заливал из котелка, кто затаптывал сапогом, и сизый дым стелился по земле, мешаясь с туманом.
Сворачивались палатки; колья выдёргивали, полотнища встряхивали от налипшей грязи, складывали и кидали на подводы. Немудрёный солдатский скарб — котлы, бочонки, ящики, чьи-то пожитки в мешках — грузили наспех, как попало, под окрики унтеров.
Место, ещё вчера живое, шумное, обжитое, обращалось в голый пустырь с чёрными плешинами кострищ, кучами объедков и втоптанным в грязь тряпьём, над которым уже нагло орало вороньё, слетаясь со всей округи. Пришёл, обжился наскоро, прикипел — и снимайся, иди дальше. Оглядываться солдату не положено.
Батальон строился в походную колонну долго и хлопотно, как оно на марше всегда и бывает: путались команды, не хватало подвод, кто-то что-то забыл, кого-то недосчитались и тут же находили. Известное дело — чтобы выступить на рассвете, надо с вечера попотеть от души.
Обозный мужик никак не мог совладать с пугливой пристяжной, та пятилась и валила оглоблю; у моих жабенских одна подвода просела колесом в раскисшую колею, и десяток рук, упёршись плечами, выдирали её под общую брань.
Я прошёлся по своим, поправил вьюк на пулемётной двуколке, перетянул слабину постромки, велел переложить ящики с лентами повыше, чтоб не черпали грязь.
Мало-помалу каша утряслась, роты вытянулись, обоз пристроился в хвост, и батальон Окунева — наспех слепленный из обломков разбитой армии, из вышедших, из пополнения, из горемык вроде моих жабенских, — обрёл наконец очертания живой воинской части, готовой к дороге.
Окунев перед выступлением собрал офицеров под мокрым тентом штабной палатки, объявил приказ коротко, по-службистски, водя пальцем по затёртой на сгибах карте. Батальон снимается с переформирования и перебрасывается на Юго-Западный фронт, в Галицию, в распоряжение тамошнего командования.
Идём своим ходом до узловой станции — вёрст сорок, два перехода, — там грузимся в эшелоны и на юг, к австрийцу. Прусская кампания для нас кончена; начинается другая. Кто-то из ротных вполголоса помянул, что под австрийцем, говорят, полегче.
«Это покуда туда не дошли, господин подполковник, — заметил я. — На бумаге всякий неприятель помягче». Окунев только хмыкнул в усы: война, мол, нигде не сахар, а порядок марша вот, извольте. Раздал, кому в голове идти, кому при обозе, и распустил.
— Ну, прапорщик, — сказал он мне напоследок, когда офицеры разошлись по ротам. — Вот и дорога. Веди своих. Гляди за ними в оба, особо за молодыми, на марше растеряешь — после не соберёшь. И помни, чему учил: береги людей. Всё прочее — приложится.
— А свидимся ли ещё, господин подполковник? — спросил я и сам подивился вопросу: прикипел, выходит, к старику.
— На войне, прапорщик, не загадывают, — ответил он и поглядел куда-то мимо меня, на серое небо. — Может, и свидимся, фронт большой, а земля круглая. Может, нет. Но коли что — ты меня не посрами, а я тебя добром помяну. Ступай к своим. Их теперь твоя забота, не моя.
Он сунул мне руку — сухую, жёсткую, с твёрдой натёртостью на ладони от повода и шашки. Пожал коротко, по-стариковски крепко, задержал на лишний миг — и отнял первым, чтобы не тянуть.
Отвернулся, пошёл к лошади: ссутуленная спина в потёртой шинели, седой затылок под фуражкой, тяжёлая, вразвалку, кавалерийская походка. Не оглянулся. Я стоял и думал, что эти его слова увезу с собой дальше.
Я козырнул, отошёл к своей полуроте. Они стояли в строю — мои сто с лишним душ: костяк впереди, обстрелянные, спокойные; зелёные вперемешку, уже не такие зелёные, как неделю назад; жабенские, искупающие вину старанием. Сорока с трубкой в зубах, неуставной, да кто ж её у него отнимет.
Зотов считал что-то по пальцам — ленты, патроны, свой максим на двуколке, — губы шевелились беззвучно. Прошка, серьёзный, при пулемёте, тянулся стать прямее.
Я прошёл вдоль шеренги, как теперь умел: не для виду, а сектором глаза. Скатка через плечо у одного сбилась, давила шею — поправил. У другого подсумок держался на одной перетёртой шлёвке, того гляди оборвётся — в бою растеряет патроны; велел подвязать бечёвкой, покуда не выдадут целый.
Обмотки на молодом сползали гармошкой; к первому же привалу собьёт ноги в кровь и отстанет. «Перемотай, — сказал я, — снизу вверх, виток на виток, туго, да не до синевы, и конец подоткни, не то опять размотается». Бородач уже сам обходил своё отделение, проверял у каждого фляги и сухарные мешки, и я ему кивнул: за этого можно не тревожиться.
— Полурота, — сказал я негромко. — Шагом марш.
И мы тронулись.
Колонна вытянулась по дороге на юг, и потянулся марш — мерный, тяжёлый, под который ноги идут сами, а голова отпущена на волю. Сапоги месили влажную глину, чавкало в колеях, скрипели на обозе несмазанные оси, позвякивали котелки и штыки, и над всем этим висел ровный, ни на минуту не смолкающий шаг тысячи ног, в который втянулся и мой собственный.
Серое небо едва сочилось мутным светом, не разгораясь; по обе стороны тянулись сжатые поля в чёрной стерне, мокрые перелески, редкие хутора с закрытыми ставнями, откуда провожали нас молча, из-за заборов.
Сырость забиралась под шинель, в сапоги; пар от дыхания мешался с махорочным духом, которым тянуло от колонны. Колонна растянулась далеко вперёд и назад: серая, тяжело колышущаяся лента, над которой щетинились штыки, как стерня на полях по сторонам, а ниже мерно
