качались скатки, котелки, мокрые спины.
В голове ехал верхами Окунев с ординарцем, в хвосте скрипел обоз. Под левой лопаткой у меня ныло — на сырость, к перемене погоды, — и я приноровился ступать так, чтоб не отдавало в плечо.
К полудню по колонне покатилась добрая весть, и колонна на глазах повеселела.
Откуда-то с попутной станции, от встречных, долетело: на юге наши бьют австрийца. Бьют крепко. Львов-то уж давно взяли, обложили крепость Перемышль, гонят, теснят, берут города и пленных. Не то что здесь, в проклятой Пруссии. На юге — победа. Весть бежала по рядам, обрастая небывальщиной. Львов будто бы брали уже трижды, австрийца гнали чуть не до самого Кракова. Кто-то клялся, что слыхал от обозного, а тот — от телеграфиста, своими ушами. Привирали, знамо дело, — да от того привранного шагалось только бодрее, и я не мешал. Люди расправляли плечи, прибавляли шаг. Солдату много ли надо для духа. Доброй вести да складной песни.
— Слыхал, вашбродие? — Сорока пристроился рядом, попыхивая трубкой, повеселевший. — Львов, говорят, взяли. Австрияка гонят. Я ж говорил: австрияк — он помягче германца будет.
— Рано радуешься, Кузьма Лукич, — сказал я, хоть и сам улыбался. — Львов-то взяли без тебя, а вот обратно отбивать, гляди, без тебя не управятся. До него тебе ещё топать и топать.
— А я и не считаю, — ухмыльнулся он в усы. — Я так. — Он пыхнул дымом и завёл вполголоса, для тех, кто шёл поближе: — Был у нас под Мукденом фельдфебель, Прохор Игнатьич, царствие небесное. Так он, бывало, как заведут про победу, сейчас же бороду в кулак и шипит: радуйся, говорит, дура, тихо, не то начальство услышит — да и пошлёт радоваться в первую цепь. Чтоб, значит, поближе глядеть, как нашу берёт. — Сорока хохотнул. — Помер не от пули. Объелся трофейного сала, упокой Господь его утробу. Вот тебе и австрияк помягче. Сало у них доброе, это да.
Солдаты вокруг загоготали, и рябой у фланга осклабился тоже, забыв на минуту про свой обоз и про дорогу за спиной. Усмехнулся и я.
— Ты, Кузьма Лукич, всякого покойника к делу пристроишь, — сказал я. — Шагай знай.
— А чего ж не пристроить, коли хороший человек был, — отозвался он, ничуть не сбившись. — Помянуть — оно и ноге легче.
Шаг и впрямь сделался бодрее. Кто-то откусил от сухаря, обмотки замелькали чаще. Дорога пошла под уклон, под гору идти веселей. День к полудню чуть разъяснился, проглянуло бледное солнце, легло на мокрые поля.
А потом костромич затянул песню. Высоко затянул, с надрывом, как умеют в деревнях, — старую, протяжную, про дальнюю сторонушку да про родимый дом.
Голос дрогнул, повёл за собой, и от хвоста подхватил один бас, за ним другой, потом полроты — кто в лес, кто по дрова, нестройно, вразнобой, а всё от души. Шаг сам подладился под напев. Песня поплыла над сжатой стернёй, над битой, а всё идущей пехотой — над теми же людьми, что неделю назад выбирались из мешка по двое, по трое, оставляя в болоте сапоги и товарищей.
За спиной, к северу, лежала перепаханная снарядами земля, где осталась армия Самсонова; впереди ждал австриец и неведомо что. А эти шли и пели — битые, гнанные, чудом вырванные из мешка, а всё одно живые. Долго ли их хватит и скольких из поющих недосчитаюсь к зиме, я не знал.
Но нынче они пели, и я не мешал.
К вечеру мы подошли к станции, и впереди, на запасных путях, уже ждали нас тёмные туши теплушек — эшелон, что повезёт батальон на юг.
Грузились в сумерках, в обычной суете и брани. Лошади упирались копытами в трап, храпели, не шли в тёмное нутро вагона, пока их не заводили с завязанными глазами; подводы вкатывали на платформы по сходням, в десять рук, налегая; втаскивали пулемёты, ящики с припасом, мешки с сухарями.
Пахло углём, паровозной гарью, мокрым деревом и навозом. Где-то впереди шипел, набирая пар, паровоз; вдоль состава бегал с фонарём составитель, выкликал номера вагонов.
У Прошки из рук вырвался ящик с лентами, грохнул о сходни и раскатился по мокрым доскам, и мальчишка, разом побледнев, кинулся подбирать ленты, покуда Зотов, не повышая голоса, не показал ему, как такое носят — на бедре, прижав боком.
Рядом солдат оскользнулся на склизкой сходне, повис на руках над тёмным провалом между платформой и насыпью, и его, матерящегося, втянули за шиворот наверх под общий хохот и привычную, беззлобную брань.
Кто-то под крышей уже разгребал ногами солому по нарам, устраивая ночлег; кто-то у соседней теплушки спорил до хрипоты, чья очередь катить на платформу неподъёмный, увязший колесом пулемёт. У нас до такого не дошло: Зотов своё хозяйство закатил и увязал первым, без спора и понуканий.
Я обошёл свою полуроту по всей длине состава, проверяя, всех ли разместили, при них ли винтовки и набитые подсумки, не забыли ли впотьмах кого на путях; и, по давнему уже своему обыкновению, пересчитал всех по головам — дважды, для верности, потому что верить на войне можно только дважды посчитанному.
Теплушка пахла свежим тёсом, конским потом и махоркой. На полу настелена была солома, в углу темнела железная печурка с выведенной в крышу трубой, но топить пока не топили — берегли дрова да и не зябко было, когда набьётся сорок душ. Люди обживались на нарах в два яруса, стелили шинели, совали под голову вещмешки, разматывали портянки и развешивали сушиться на жердях; кто-то уже резал сухарь складным ножом, кто-то пустил по кругу кисет.
Прошка пристроился у самой двери, смотрел во все глаза на станционные огни — впервые, должно быть, ехал так далеко от родного дома, и страшно ему было, и любопытно разом.
Сорока расположился по-хозяйски, обстоятельно, как умеют старые солдаты, для которых теплушка — дом родной: расстелил шинель, вытряхнул трубку, прикинул, откуда дует, и переполз на другой бок.
Зотов в последний раз сходил на платформу, подёргал крепления у своего максима, проверил брезент — не подмочит ли в дороге, — и, только успокоившись, полез наверх. Всё было привычно, обыденно, по-солдатски, и в этой простой обыденности было что-то надёжное, едва ли не домашнее.
Поезд тронулся затемно.
