ощущения.
Слышу, как кто-то подходит к двери. Не нужно выдающихся умственных способностей, как у Мудреца Бэйли, чтобы понять, где я и что со мной собираются сделать. Надеюсь, это сделают быстро, прежде чем сжечь меня на солнце. Хотя, скорее всего, нет.
Дверь открывается, входит Руфус Адзури. Этот кошмар наяву никак меня не покинет. Выглядит он иначе, чем при нашей последней встрече. Длинные волосы связаны в хвост, а из одежды на нем лишь простая серая туника длиной до щиколоток да красный фартук поверх нее. Похож на бармена в одной из худших забегаловок в холопском поселке. Нестерпимо хочется плюнуть в него, но во рту совсем пересохло. Он глумливо ухмыляется – точно так же, как во время расправы над Бет. Но волосы больше не перепачканы ее кровью. Посмотрим, что я смогу сделать.
– А, та самая горничная, что приняла бой. – Руфус стоит надо мной и поправляет фартук – вот-вот должна пролиться кровь, это ясно и идиоту. – Легенды о тебе я буду рассказывать десятилетиями. Вот это сила духа!
– Сними с меня оковы, и я покажу тебе силу духа, ты, мерзкий высококровный подонок.
Это должно было прозвучать грозно, но голос мой срывается. Остатки мужества покидают меня. Я не та героиня, что приходит и всех спасает, а всего лишь дворцовая служанка, помешанная на книгах и страдающая неизлечимой амбициозностью. Временно мною управляла волчья кровь. Теперь, когда она больше не действует, у меня наступил кризис идентичности. Какое жесткое разочарование!
– Увы и ах, время забав закончилось, – говорит он. – Для тебя, во всяком случае. Для меня же забавы только начинаются, о чем я с радостью и сообщаю.
Из кармана фартука Руфус достает тонкую палочку из серебристого металла. Это не совсем то орудие пытки, которого я ожидала.
– Хочу поведать тебе одну тайну… э-э-э… как бишь тебя зовут?
– Сэм. А девушку, которую ты убил, звали Бет.
– Ах, ну да. Теперь, когда ты назвала ее имя, кажется, у меня просыпается совесть. Прости, схожу поплачу в уголке. – На секунду он задирает подбородок кверху, будто задумавшись. – Обожди-ка. Нет-нет, по-прежнему начхать. Так вот, Сэм, что касается тайны. Я бы спросил, сумеешь ли ты ее сохранить, но поскольку я последний, кого ты видишь в своей жизни, то уверен – еще как сумеешь. Итак, позволь рассказать тебе о моей палочке.
Я смотрю на Руфуса, очень внимательно смотрю. Левый глаз у него слегка подергивается. Интересно, он сумасшедший или просто безжалостный? Впрочем, сейчас это не имеет значения.
– Двести лет назад я нашел эту палочку под Светопадом, на развалинах какого-то храма. Быть может, те колдуны из секты правы, и смертные из старых мифов действительно существовали. Потому что это не простая палочка. Очень непростая. Хочешь посмотреть?
– Да иди ты.
– Ну и ладно.
Он направляет палочку вверх и слегка постукивает по маленькой ямке на конце. Оттуда вырывается тонкий луч, очень похожий на солнечный, и пляшет по потолку тюремной камеры. Мне все это не нравится. Руфус убирает палку обратно в карман.
– Через секунду я ее достану. Но сначала хочу узнать, зачем ты украла тот клочок пергамента из комнаты моего покойного брата. Что на нем было написано? Кто надоумил тебя это сделать? Кому ты его отдала? Совсем простые вопросы, Сэм. Уверен, такая начитанная эрудитка, как ты, легко с ними справится.
«Что на нем было написано?» Бет и в самом деле не назвала имен. Молодчина, Бет. Будь у меня хоть капля твоего мужества, я бы выбралась отсюда – чуть живая, но выбралась бы. Я отворачиваюсь от Руфуса и молчу. Я знаю, что будет дальше. И не доставлю ему удовольствия. Во всяком случае, думаю, что не доставлю. В последнюю неделю я доказала, что храбрая; думаю, что я вполне заслуженно обладаю этим качеством. И все же мне недостаточно храбрости, чтобы вынести те вещи, которые, по слухам, здесь происходят. Постараюсь сохранить новообретенное мужество столько, сколько потребуется. Кто знает, а вдруг эта тупая, глубоко засевшая боль, которую я ощущаю после смерти Бет, та, из-за которой мне безразлично, жива я еще или уже умерла, поможет вынести все остальное.
– Нет ответа, да? Ну и ладно. Тогда вернемся к палочке. – Он вновь достает ее из кармана и светит в потолок, как будто я уже забыла, как она действует. – Как всегда, не знаю, с чего начать. Пытки – такая забавная штука.
– Избавь меня от заготовленных речей, ты, упившийся кровью мудак, и давай уже ударь меня, – выцеживаю я, практически случайно.
Все-таки она во мне осталась. Ярость. Переломанные кости Бет, ее искореженное лицо – все это вперемешку в передней части моего головного мозга держит меня в тонусе. Спасибо, Бет.
Глаза Руфуса слегка подергиваются: мое бесстрашие явно портит ему всю мелодраму. Подозреваю, жизнь для него что пьеса. И если я провалю этот спектакль, то хоть чему-то порадуюсь, прежде чем он меня убьет.
– Как пожелаешь, малышка. Посмотрим, как долго продержится твоя храбрость. Готов поспорить, она слетит с тебя так же легко, как нижнее белье.
Он на мгновение наводит луч на мой мизинец, и я с тихим ужасом наблюдаю, как он из оранжевого становится коричневым, затем чернеет и медленно превращается в пепел. Я говорила себе, что не закричу, но к физической боли не подготовишься, – об этом мне рассказывала горничная-изморка, которую однажды какой-то лорд отлупил до потери чувств за разбитый бокал для крови. На душевные страдания настроиться можно (здесь, полагаю, у меня есть некоторый опыт, не такой большой, как у некоторых, но больше, чем у многих), а на физические – нет.
Я кричу, хриплю, а в какой-то миг боль настолько остра, что не могу издать ни звука, только задыхаюсь. Затем боль притупляется до обычного жжения, я смотрю на едва светящийся пепельно-черный обрубок на том месте, где раньше был мизинец.
– Если тебя волнует, отрастет ли он снова, – язвит Руфус, наклоняясь к моему лицу, – то вот тебе мои заверения: не отрастет, какую бы хорошую кровь ты ни украла и ни выпила. Она действует не хуже солнца, моя палочка.
Я поднимаю голову, собираю в кулак все силы, чтобы хоть на секунду унять боль, улыбаюсь и говорю:
– Начинать надо было с лица. Теперь я знаю, что ты трус.
Кровавый потрох. Даже не представляла, что дерзну такое сказать. Глазное яблоко Бет, повисшее из глазницы, высунутый язык и вывернутые конечности никак меня не отпустят и толкают к краю безумия.
– А. – Он буравит меня взглядом, который мне совсем не нравится. – Тогда, наверное, стоит восстановить репутацию. – И подносит
