палку к моему лицу. – Там, куда ты отправишься, глаза тебе не понадобятся.
– Руфус!
Крик доносится от двери. В замок вставляют ключ, он поворачивается, и в камеру входит первый лорд Адзури собственной персоной. За десять проведенных во дворце лет я впервые нахожусь так близко от него. Он при полном параде, и мне жаль его прачку, если он останется тут надолго. Посмотрев на меня, он задерживает взгляд на месте, где совсем недавно еще был палец, и поворачивается к Руфусу:
– Может, для начала с ней поговорить, пока от нее хоть что-то еще осталось? На этот раз на первом месте информация, а не твои пыточные экзерсисы.
– Отец, сейчас не время, пожалуйста, – говорит Руфус, смесь тревоги и раздражения в его голосе услаждают мне уши. – У меня все под контролем.
– Руфус, речь о твоем брате! Я не могу поступиться информацией о его смерти ради твоих… пристрастий. Взгляни, она вот-вот отключится. В таком состоянии как мы добьемся от нее хоть чего-нибудь?
Я действительно того и гляди потеряю сознание, но не из-за пальца, хотя и эту боль не передать словами. А от решения, которое приняла, когда он вошел. Решение принято в мгновение ока и основывается на простом вопросе: а как бы поступила пиявица? Терять мне нечего, я закрываю глаза и начинаю трястись, пуская слюни для пущего эффекта. Я покажу им представление, которое они запомнят на всю жизнь.
– Отец, если ею кто-то руководит, к примеру пиявицы, то мы добьемся искомого только болью.
– Неужели? По-моему, ты принимаешь этих служанок – если они вообще существуют – за закаленных в бою солдат. Если только искусство шантажа не требует также и военной подготовки.
– Отец…
– Я что сказал!
В голосе Руфуса слышны злость и отчаяние, и я стараюсь не улыбаться. Слышу, как он выбегает прочь из камеры, оставив меня наедине с первым лордом Первого Света – человеком, в доме которого я прожила два десятилетия, но который ни разу не удостоил меня даже мимолетного взгляда. Сейчас он так близко, что я почти ощущаю привкус свежего зачарованного вина на его языке, а когда наконец открываю глаза, замечаю отблески последней порции крови в его глазах.
– Можешь говорить? – спрашивает он не то чтобы ласково, но хотя бы осторожно.
– Да, п-первый лорд.
Изо всех сил стараюсь говорить как можно более слабым голосом, что не так уж и трудно, учитывая мой новообретенный обрубок пальца. Неужели правда, что он больше не отрастет? Интересно, для чего вообще нужен мизинец?
– Лгать тебе я не собираюсь, – продолжает он. – Проявлю уважение, хотя ты повела себя совершенно бессовестно. И будто было мало присвоить что-то из комнаты моего покойного сына, ты выкрала и употребила волчью кровь. Завтра со светопадом тебя сожгут на солнце. За это я не буду извиняться. Но если сейчас ты мне расскажешь правду, я позабочусь о том, чтобы до той поры тебя не трогали, и пообещаю достойную смерть. Дам слово первого лорда этого города. А солжешь – я об этом обязательно узнаю. Тогда вернется мой сын, а его страсть к наказанию своих подопечных, боюсь, уже не унять. У меня нет сомнений, что он обрушит ее на тебя со всеми ужасающими последствиями. Ты понимаешь все, что я говорю?
Я смотрю на его орлиный нос и маленькие изящные уши, на широкие ясные глаза и кожу, которая мягче, чем у девяноста процентов жителей Первого Света, и думаю – нет, знаю, – что в его речи есть одна ошибка, которую он даже не осознает. Он не узнает, если я солгу. Для этого ему нужно понимать меня и мне подобных, а это один из тех навыков, которые он не удосужился освоить.
Я лежу в камере, сумев убедить первого лорда, что я всего лишь воровка, а никакая не пиявица. Представление удалось, и наградой мне служит остаток ночи без пыток, в ожидании, когда за мной явятся на рассвете и привяжут к столбу. Мысли мои обращены к сестре, к ее кончине, – не в первый раз, но, вероятно, в последний.
Помню, как стояла в толпе, пытаясь получше ее рассмотреть. Мою сестру, готовую вот-вот превратиться из обычной изморской девушки в настоящую дворцовую служанку. Я пришла на церемонию, хотя и говорила, что не пойду, что ей не следует поступать на службу во дворец. Что участие в Солнечной церемонии не предмет для гордости и этот обряд не что иное, как клеймение – так клеймят животных, чтобы пометить свою собственность. И факт, что никто не смотрит на это под таким углом, как раз и составляет часть проблемы. Но она лишь рассмеялась в ответ и сказала, что могу не приходить, если нет желания. Она никогда не сердилась на мои переживания по поводу нашей жизни или нашего города. Просто смеялась. Она устала от улиц, и по ее лицу я понимала, что она сдалась. Ее гнев иссяк, а мой только рос. За это я ее ненавидела и любила.
Затем тот лорд выследил нас во «Вторых Богах», решив, что мы там молимся, хотя на самом деле мы участвовали в благотворительной игре, плели ложь ради монетки-другой. Она ему приглянулась, и не успели мы глазом моргнуть, как ее пригласили во дворец работать горничной. Она говорила: не могут они все быть плохими. Она с кем-нибудь подружится и найдет место и мне тоже. Иного пути у нас нет.
И я все-таки пошла. Присутствовала на Солнечной церемонии. Конечно, она проходила не во дворце. Чтобы первый лорд впустил в свой дом родственников служанок – вероятность такого события не выше шанса отрастить крылья, употребляя коровью кровь. Нет, обряд происходил в принадлежащем лично первому лорду молельном зале, стоящем отдельно от дворца. К молельному залу примыкает еще одно небольшое здание – «солнечная ловушка». Происходит все так: толпа собирается в молельне, затем девушки одна за другой входят в солнечную ловушку, становятся перед маленьким отверстием в стене, сквозь которое проникают первые лучи рассветного солнца. Оно совсем крохотное, чтобы лишь немного света попало на то место, куда девушки кладут руку, и навеки выжгло на руке отметину. Солнечные шрамы – единственный вид ран, не заживающих у вампира. Их название – «поцелуи солнца» – столь же обманчиво, как если бы удар в лицо назвали «объятием кулака». Как только вас поцелует солнце, вы принадлежите дворцу. Телом и душой.
Когда все служанки через это пройдут, толпа расходится. Правда, поскольку солнце уже встало, родственники вынуждены весь следующий день спать в катакомбах молельни. Не то
