дальнейший исход битвы.
— Вот то-то и есть. Держат же попугаев в клетках, ухаживают за ними, а чем попугай лучше меня?.. Так, самая глупая птица. Только и знает, что орать да бормотать, а никто понять не может, о чем бормочет. Не правда ли?(5) — продолжал цитировать Апанас, а Медведь посмеивался дальше, совершенно не понимая, кого цитирует упырёнок и что именно он хочет этим сказать. Просто цеплялся за слова, и от этого было смешно.
Ворона заливалась хохотом, а Кощей в полной мере почувствовал азарт, изменившись в лице и даже позу поменял. Сильнее повернулся к рядом с ним сидящему, словно кол проглотивши, Апанаське.
— Шут!
— Неловок я, Глафира Алексеевна, что вам за радость, чтоб я, в мои лета, шута разыгрывал![8]
— Апанаська! — проговорил громко Кощей, захватил тощей рукой его за шею, притянул к себе и стал тереть ладонью темя, растрёпывая каштановые вихры.
— Царь! — крикнул, смеясь Апанас.
Все рассмеялись, а он, вырвавшись из рук Кощея, продолжил, да с таким азартом, с каким обычно дети развеселившись, не могут потом никак угомониться:
— Вот сегодня, например, поутру пришла мне такая мысль — был царем, создал державу большую-пребольшую… Каких нигде в мире нет. Так вот, подумал: может, и нам не надо было?! Растянул государство с запада на восток, как гармонь, а играть-то на сем инструменте подданных не обучил… Вот и дергают попусту меха да на клавиши без разбору давят… [9]
Смех немного стих, но ощущение весёлости осталось. Апанас улыбался широко и смотрел на Кощея, а тот хмыкал и улыбался в ответ, теребя пацана за лохматую головушку.
— Молодец, Апанаська. Только ни хрена я не понимаю из того, что ты говоришь, — вдруг сказал Кощей и потянул соскользнувшее с него одеяло на плечо. Потом подобрал пустую кружку, что упала, когда он дёрнул плечами, чтобы занять позу для разбега в скомороший танец, и закинул её под полог.
— Туман — скопление мелких водяных капелек или ледяных кристаллов в приземных слоях атмосферы, делающее воздух непрозрачным. На море поднялся туман; едва сквозь него светился фонарь на корме ближнего корабля. Лермонтов, Тамань.
На том и замолчали, и снова засмотрелись на природу. За спиленным участком леса последовал лес дальше, и он был всё таким же густым, высоким, красивым. Ворона выслеживала зоркими, золотистыми глазами ночных зверьков и птиц, иногда перекидывалась в них, Апанас не отставал от неё, тыкал пальцами туда-сюда и вздрагивал вместе с ней, когда раздавалось уханье филина. По не известной причине эта птица полюбилась им больше всего. В итоге, они перекинулись в пернатого и некоторое время так сидели на передке, ухая, пока снова не поругались, не обернулись в вампиров и не принялись шипеть, выпуская клыки. Кощей надавал им подзатыльников, и они успокоились.
— Так о чём ты там подумал, брат Кощей? — вспомнил вдруг Сила прежний разговор.
— Не помню, — откликнулся Скоморох, после не долгой паузы. — Скоро прибудем, — добавил он, и Могильщик заметил по правую руку мост, что вёл на другой берег реки в село Белоустье. Затем зевнул и полез под полог. — Разбудишь, — добавил он Силе, уже будучи внутри повозки. Медведь ничего не ответил, только хроникус выключил. Надоел. Потом глянул на часы, стрелки показали чуть больше за полночь.
Через несколько километров лес стал более густым, впрочем, сказочности не утратил. И любоваться бы им дальше, если бы не кони. Неожиданно мертвяки фыркнули и мотнули головами. Сила нахмурился. Поднятые обычно вели себя спокойно, но Кощей слишком много вложил в них своих сил и любви. Порой у колдунов мертвяки получались, как мертвяки, а порой, словно живые. Однако, Могильщик прищурился, покрутил головой в разные стороны, пытаясь найти источник такой тревоги. Прислушался к себе. Вот не любил он когда случалось так: было что-то подсказывающее — где-то опасность, но в такие моменты чуйка медведя молчала. И казалось Силе, что именно в эти мгновения он становился глух, утрачивая все рефлексы и инстинкты оборотня.
Кони чуть замедлились. Впереди показались деревянные ворота. Они стояли на дороге, высокими резными столбами врезаясь в обочины и уходя острыми пиками вверх. К воротам не вела никакая стена, они стояли, словно шутка или же просто кем-то забытые. Однако, резные створки были открыты, добродушно приглашая каждого путника, не важно мимо проезжавшего или же специально решившего заскочить в гости. На верхней перекладине красивыми буквами мастер вырезал «Дальустье», прикрепив с краю вывески деревянного медвежонка с бочонком мёда и зайку с морковкой. На одном из столбов была прибита табличка, на ней всё тем же почерком было написано: «Специализированная школа для вампиров № 14».
На первый взгляд ворота казались хлипкими, но колдовские знаки бледняков, что были нарисованы на створках колдовской краской горели, будто пять ярких фонарей, окутывая столбы и створки тонкой сеткой. Никакая дурная сила не могла бы уничтожить их. Зачем воротам защита? Может потому, что ворота были слишком красивыми, настоящим произведением искусства? И мало ли желающих бродило по дорогам, которым бы они помешали. Сама же дорога продолжала виться лентой и через метров пятьдесят сворачивала, пропадая в гуще леса.
Мёртвые кони, которые по сути вещей ничего не чувствовали, замедлились ещё больше. Можно было бы подумать, что они «испугались» бледных символов, но Сила знал — это было не так. Пусть бледная и мрачная ворожба — противоборствующие стороны, однако мёртвый конь пройдёт через любую защиту, если, конечно, он не несёт на своей спине злодея. И всё же мертвяки ступали медленно. При этом неумолимо двигались вперёд, так как на них была наложена ворожба — они обязаны были доставить путников к месту назначения. Остановить их могли только вожжи, что держал Сила. Но Могильщик даже не думал их натягивать. А скакуны, между тем, пока Медведь пытался найти ответы на свои вопросы, фыркали и мотали головами.
Углублённый в свои мысли Медведь не сразу заметил, что с упырёнком происходит что-то не ладное. Первой падала голос Ворона. Она спросила тихо, с каким-то недоверием:
— Апанаська… Там есть?..
Ворона не договорила. И вопрос показался бессмысленным. Сила глянул на неё вскользь, а когда вернулся к коням, услышал рычание. Посмотрев на Ворону снова, он всё же потянул поводья на себя, успокаивая ход мертвяков перед самыми воротами. Рычание повторилось, стало глубже и тяжелее. Тогда Медведь глянул на Апанаса.
Упырёнок, привстав на передке, продолжал рычать, не размыкая губ. Он смотрел, не моргая, горящими глазами вперёд, и взгляд этот был жутким. Потом он выпустил клыки, зашипел, открыл рот. Челюсть опустилась вниз, превращая рот
