завтра может и холера напасть, и хворь, и кто-нибудь из крупных демонов. Но другие караванщики говорили, что демоны стали более агрессивны: может потому что бог упал. Молвит народ об том, что песни красных цветов, выросших вокруг Часовщика, достигают ушей демонов, оттого они и беснуются. А может всё потому, что их много и жрать нечего. Ведь нечисть ест лишь людей. Медведь от всей души поблагодарил их, а сидящая рядом Ворона, выкрикнула несколько раз: «Ворона. Спасибо!», и кричала до тех пор, пока последняя телега каравана не исчезла за поворотом.
Спустившись по массивной спирали, кони взяли влево и побежали ещё быстрее, обгоняя одиноко бредших трёх наездников. Чуть позже встретили на мёртвом скакуне вестника. Ещё через несколько километров Сила остановился возле стоявших на обочине двух разрисованных фургонов, чтобы спросить не нужна ли помощь. Улыбчивые молодые девушки ответили, что не нужна, поблагодарили за участие, угостили Ворону конфетами, и Могильщик щёлкнул вожжами, погоняя коней дальше.
С большой дороги Сила свернул только через километров двадцать. Дорога, что вела к Дальустью шла чуть в пригорок и была уже большака. Проснулся Апанас, вылез на облучок. Здесь было чуть прохладнее, чем в повозке, несмотря на то, что тепло-аура окружала всю телегу. Он некоторое время сонно моргал глазами, зевал, а потом выдал:
— Мороз и солнце; день чудесный!
Ещё ты дремлешь, друг прелестный —
Пора красавица, проснись:
Открой сомкнуты негой взоры
Навстречу северной Авроры,
Звездою севера явись![4]
— Мороз — стыть, холод, зяба, стужа, при которой вода мерзнет, а градусник опускается ниже нуля. В ночи мороз был. Ныне морозы долго стоят или держат. На двенадцатой плеши мороз лопается, поверье. Морозом яблочный цвет побило. Мороз по коже, по шкуре, позакожей пробежал, мороз ходит или подирает, при недуге, либо от страха, отвращенья и пр…
— Мы тебя поняли, Апанас, — буркнул Медведь. Апанас сонно, но деловито кивнул, затем поёжился, будто ему и правда было холодно и полез обратно в повозку, чтобы тут же вылезти и опуститься на лавку, рядом с Вороной, держа в руках хроникус. Шмыгнув носом и чихнув — Медведь ненароком нахмурился: не заболел ли? — Апанас прокрутил колёсико, внутренний механизм щёлкнул, и радио тихонько замурлыкало песню.
Через минут пятнадцать вылез Кощей, закутался в одеяло, держа в руках кружку с дымящимся чаем. Несчастный Скоморох протрезвел, но, несмотря на то, что прошлая ночь для него сложилась удачно, в сексуальном плане, сейчас он чувствовал себя не так уж и хорошо. И Сила знал, брат сейчас решает сложную задачу: то ли вновь завалиться и попробовать ещё поспать, ибо глаза то и дело закрывались, то ли остаться на передке, разглядывая непроницаемую ночь и глядя на то, как огромная Лея наливается ярким, губительным светом, поглощая всё ночное небо, но освещая дорогу лишь отчасти, как если бы было полнолуние у обычной луны.
— Ну-ка, покрути колёсико, — буркнул Скоморох Апанаське, слегка постукивая зубами. Вот же мерзляка! Медведю внутри ворожбеного купола было достаточно тепла, даже тулуп хотелось скинуть. Ворона сидела в большом свитере, стянула из мешка Силы, тонула в нём, но была довольна. Тёплые штаны, что были на ней, её теперь уже личные, не так сильно обтягивали ноги, на стопах тонкие, розовые с бантиками носочки. Апанас в рубахе и в шароварах, кажется он стянул их у Кощея, хотя Сила ему сегодня купил другие штаны. Апанас был в носках тоже, правда в тёплых, вязанных, цветастых. И они смутно были похожи на Кощеевы. Сила подумал немного и пришёл к выводу, что пацан тянулся к Скомороху, да и Кощею он вроде как больше был по душе, нежели Ворона. А Медведю всё равно. Дети же. Сам же Кощей был одет в свой цветастый, укороченный тулуп, в стёганные ватные шаровары, меховые сапоги. На голову натянута любимая шапка-ушанка. Под всей верхней одёжей у Скомороха было двое подштанников, рубаха с теплющим свитером, а ещё на шее намотан шарф. И помимо этого Скоморох сидел закутанный в ватное, тёплое одеяло.
Да, только так ему было тепло…
Упырёнок кивнул и тут же нашёл другую волну. Бренькнули гусли, потекла переливчатая мелодия, девушки затянули заунывную песню о славном Иванушке, да красивой Марьюшке, что осталась по чёрт знает какой причине одна ждать на берегу реки Ваньку. Апанас посмотрел на Скомороха, мол, годиться? Тот покривился, покачал головой. Вампирёнок скрутил колёсико снова, и тогда из динамиков полилась уже более тяжёлая мелодия, но с участием всё тех же гуслей. Глубокий, бархатистый мужской голос запел:
— Из глубин далёких лет, льётся песня ручейком.
На дороге старый век покрывается ледком.
И несут меня во мрак кони мёртвые и мрачные.
Моя дорога бежит лентой, она тяжёлая и опасная.
Но в моей груди бьётся вера, что пройдёт всё гладко.
И меч отразит беду. И ворожба будет защитой…
— О, такой же стихоплёт, как и ты, брат Кощей, — хрюкнул Медведь, покачивая головой. Что вижу, то пою. Что за люди?!
— Зато как поёт, брат Медведь, — сипло пробормотал Кощей. — Аж дух захватывает. Какая музыка. Какой голосище.
— Ты прав, — быстро согласился Сила.
Сначала поздний вечер нарушал только басистый голос певца и глубокая, роковая с лёгким фольклором музыка, а потом Скоморох сказал:
— Ты, брат Сила, должен был сказать, что я пою и играю лучше.
— Я знаю, брат Кощей.
— Но ты не сказал, брат Сила.
— Не сказал, брат Кощей.
Скоморох слегка отлип от боковой перекладины, на которую откинулся плечом и чуть нагнувшись вперёд, через Ворону и Апанаса посмотрел на Могильщика. Тот глянул на него, коротко пожал плечами и снова уставился вперёд. Кощей нахмурился, подумал немного, а потом спросил:
— А чего это у тебя, брат Медведь, такое хорошее настроение?
— Вот даже сам не знаю, — ответил Медведь и поёжился. А и правда, почему? И откуда оно взялось это настроение: игривое? Обычно суровый и серьёзный Могильщик сарказмом не увлекался. Это была особенность Кощеева характера.
— Невероятно, — пробормотал Скоморох, возвращаясь к своей позе и продолжая хмуриться. Упырята следившие за разговором, переглянулись, пытаясь понять смысл только что произошедшего, а затем Апанаська неожиданно громко и звонко рассмеялся. И было это так заразительно, что сначала фыркнул Кощей, потом Медведь, а после уже заверещала, ухахатываясь, Ворона.
Так они и ехали, то молчали, слушая баллады и легенды, что лились из динамиков маленького хроникуса, то переговаривались ни о чём,
