Через час, держа в руке стакан с бурбоном, Люк пошел звонить. А еще через полчаса сказал, что должен уйти. Вернулся домой только в девять вечера и снова засел за телефон. Когда наконец в два часа ночи добрался до постели, Кизия давно спала. Проснувшись утром, она увидела, что Люк уже встал и успел одеться. С тех пор начались сумбурные, напряженные дни. Человек в клетчатой куртке теперь ни на шаг не отставал от Люка. Даже Кизия его заметила.
— Боже мой, Люк, я чувствую себя ужасно. Вчера мы опять не успели поговорить.. Ты снова уходишь?
— Да, но сегодня я вернусь рано. Мне еще так много надо сделать, а мы уже через три дня должны ехать в Сан-Франциско. — Три дня. Когда-то Кизия мечтала, что оставшееся до слушаний время они с Люком проведут вдвоем. Будут ходить в парк, разговаривать, валяться ночью в постели и рассуждать вслух о разных вещах; будут улыбаться, глядя на огонь, и печь кукурузу. Мечты развеялись как дым. Слушания начинались меньше чем через неделю. Люка не было дома с утра и до позднего вечера. Кизия по его настоянию не выходила из дома и переубедить его не могла. Его голова и так была забита всякими проблемами, и ему некогда было заботиться еще и о ее безопасности.
Люк ушел через несколько минут, обещая на ходу, что сегодня вернется рано. В десять часов вечера он пришел домой усталым, изнуренным и нервозным. Под глазами появились темные круги. От него пахло бурбоном и сигарным дымом.
— Люк, а ты не мог бы хоть на день сбавить обороты? Тебе нужно отдохнуть. — Он отрицательно покачал головой, снимая пальто и бросая его на спинку стула. — Ну хотя бы один день или вечер?
— Черт побери, Кизия! Не дави на меня! Мне слишком много еще надо сделать, — прорычал Люк.
Да, исчезла последняя надежда на передышку до начала слушаний. Не получилось ни отдыха вдвоем, ни ужинов при свечах. Люк уходил и приходил опустошенным, вставал на рассвете, в полдень прикладывался к бутылке, снова трезвел и уходил на весь вечер. А потом проваливался в кошмары, позволяя себе несколько часов сна.
Между ними появилась пропасть, к которой Кизия даже приблизиться не могла. Люк не позволял.
Наступил последний вечер в Нью-Йорке. Кизия сидела за столом, когда услышала звук поворачивающегося в замке ключа. Она обернулась и увидела входящего Люка. Он казался особенно усталым и одиноким.
— Привет, родная. Что делаешь?
— Ничего, любимый. Похоже, у тебя был чертовски трудный день.
— Да, так и есть. — Люк улыбнулся печальной улыбкой. Он казался постаревшим и совершенно разбитым. Тени под глазами заметно усилились. Он буквально упал на стул.
— Хочешь выпить? — Люк отрицательно покачал головой. Несмотря на усталость, в его глазах горел знакомый огонек. Как будто постаревший Люк, достаточно погуляв, окончательно вернулся домой… Кизия ждала этого момента больше недели, и наконец он наступил. Люк был изнурен, истощен, но трезв. Кизия подошла к нему, и он принял ее в свои объятия.
— Прости меня, я вел себя как последняя сволочь.
— Нет, что ты. И я так люблю тебя… и всю твою компанию. — Кизия посмотрела ему в глаза, и они улыбнулись.
— Знаешь, Кизия, самое смешное то, что, как бы трудно ни было, мы не можем убежать от всего этого. Я очень многое успел сделать… ну, по меньшей мере что-то успел. — В первый раз Люк дал ей понять, что тоже боится. Как будто поезд едет прямо на них, а они приросли к рельсам и никак не могут оторваться… а поезд все едет и едет…
— Кизия…
— Да, любимый?
— Пойдем ляжем. — Люк взял Кизию за руку, и они медленно пошли в спальню. Рождественская сосенка все еще высилась в углу гостиной, усыпая пол иголками. Ее ветки уже начали высыхать и опускаться под грузом украшений. — А я хотел снять игрушки вместе с тобой на этой неделе.
— Мы можем заняться этим, когда вернемся из Сан-Франциско. — Люк кивнул и вдруг остановился в дверях спальни, все еще держа ее за руку.
— Кизия, я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Они могут забрать меня прямо со слушаний. Я хочу, чтобы ты это знала и примирилась с этой мыслью, потому что, если так случится, если так случится… Чтобы ты не впадала в панику и не переживала.
— Не беспокойся, я буду держать себя в руках. — Голос Кизии был тихим и дрожащим.
— Nobless oblige? — Люк сказал это так задорно, что Кизия улыбнулась. «Положение обязывает». На этом она выросла и следовала этому правилу всю свою жизнь. Положение обязывает держать спину прямо, даже если кто-то ломает тебе пальцы, улыбаться, когда в глазах темнеет от боли. Положение обязывает уметь сервировать стол, даже если крыша рушится тебе на голову. Nobless oblige.
— Да, nobless oblige и кое-что еще. — Сейчас ее голос снова стал сильным. — Я думаю, что смогу выдержать, потому что я люблю тебя всем сердцем. Не волнуйся, я не впаду в панику и не наделаю глупостей. — Но в глубине души Кизия не могла это принять. С Люком не может ничего случиться. И ничего не случится…
— Ты — моя прекрасная леди, дорогая Кизия, — сказал Люк и снова обнял ее. И они еще долго стояли, прижавшись друг к другу, в дверях спальни.
Глава 25
В самолете им опять стало весело. Они летели первым классом. Он был счастлив, в своих замшевых коричневых туфлях и с новым желто-коричневым «дипломатом». Смеясь, они пришли к выводу, что коричневая замша выглядит роскошнее всего.
— Лукас, убери ноги, — сказала она, увидев, что он демонстративно высунул одну ногу в проход.
— Тогда они не увидят моих туфель. Он зажег сигару и помахал кончиком галстука от Пуччи.
— Вы пижон, мистер Джонс.
Они нежно посмотрели друг на друга, вызвав улыбку стюардессы. Красивая пара. И неправдоподобно счастливая.
— Хочешь шампанского? — спросил он, роясь в «дипломате».
— Не думаю, что нам дадут его до взлета.
— Это их дело. Я взял с собой, — сказал он и широко улыбнулся ей.
— Лукас, ты серьезно?
— Абсолютно.
Он достал бутылку марочного «Мюэ э Шандон» и два пластмассовых стаканчика, а еще маленькую баночку икры. За четыре месяца он приобщился к ее стилю жизни, оставаясь, однако, верным своим взглядам. Они взяли лучшее от двух миров и создали свой собственный. Атрибуты «шикарной» жизни в основном забавляли его, но к некоторым он пристрастился. Например, к икре. Или паштету. Туфли от Гуччи были шуткой, она знала, что именно так он к этому отнесется, поэтому их и купила.
— Будешь?
Она кивнула и, улыбнувшись, потянулась за пластмассовым стаканчиком.
— Что ты нашла в этом смешного?
— Кто, я?
Тут она залилась смехом, наклонилась к нему и поцеловала.
— Сейчас поймешь.
Она открыла свою дорожную сумку и показала на лежащую сверху бутылку. «Луи Родерер». Не такое выдержанное, как «Мюэ», но тоже неплохое.
