Первым меня заметил сидевший на подоконнике Хьюгональд Лоботри, помахал рукой и сказал что-то кому-то в комнате. Прежде чем я дошел до здания, меня уже довольно радостно приветствовали улыбающиеся физиономии почти всего нашего отряда. Я подумал, что если у меня ничего не получится, то они почти наверняка останутся здесь, и почти наверняка на всю жизнь. Мне стало неприятно, словно я облился холодным киселем, и этого ощущения не могло нейтрализовать даже осознание полной добровольности выбора, сделанного моими «коллегами» по отряду.
Будда настиг меня в коридоре, шумно похлопал по спине, едва не наставив на ней синяков, не спуская с меня испытующего взгляда и, похоже, намереваясь сразу на месте задать несколько важных вопросов. Я тоже несколько раз хлопнул его по спине, стараясь выбить из легких запас воздуха, что мне удалось, — не задавая никаких вопросов, он потащил меня к выходу.
— Мы думали, ты уже копыта отбросил! — крикнул кто-то сзади. Я обернулся и замедлил шаг, увидев Суинберна. Будда пытался тащить меня дальше, но я вырвал руку. — У тебя даже следов на морде нет, — восхищенно сказал Попкорн, тряся мою лапу.
— Не затем у меня морда, чтобы на ней следы носить, — сказал я первое, что пришло мне в голову, и почти сразу же подумал, что стоило бы подождать чего-нибудь поумнее, но в данном обществе сошло и это. — Мне отшибло память, но теперь, когда я вас вижу, то думаю, что это был акт милосердия со стороны моего разума, а не результат контузии.
— С-с-сукин… кот! — восхищенно сказал Попкорн. Я сам вынужден был признать, что даже столь легко заработанные аплодисменты доставят ему удовольствие. — У тебя, дружище, язык как моя теща! Если бы моя старуха, вместо того чтобы швыряться в меня тарелками, столь изящно огрызалась, я бы просто сидел рядом с ней и самое большее — покатывался от хохота.
— Ты бы ее убил через два дня. — Будда потянул меня за руку, выволок за дверь и повел вдоль стены за угол. За ним словно тянулся быстро сгоравший бикфордов шнур, взрыв любопытства Будды должен был произойти самое позднее через несколько секунд. Свернув за угол, он пошел вперед по узкой тропинке среди неподстриженной травы, к сваленным вместе нескольким будкам для часовых. Все говорило о том, что наш отряд действительно очутился на самой периферии базы. Будда первым сел на перевернутую будку. — Нашел что-нибудь?
Я наморщил лоб:
— Что-нибудь? Я искал человека, а не что-нибудь…
— Не раздражай меня. — Автоматическим движением он достал пачку сигарет и закурил. Это были движения стопроцентного курильщика, он ловко втягивал дым ртом, одновременно выпуская его из носа, к тому же он еще вертел сигарету вокруг указательного пальца и то почесывал под носом, то поглаживал выбритые виски. Он очень, очень волновался. — Я имею в виду — что-нибудь о человеке, доволен?
— Естественно, я жить бы не мог без твоих точных сведений.
— Перестань! — Он швырнул сигарету на землю. — Говори по-человечески, а то… — Он осекся, но я видел, что он понял, что опоздал.
Внимательно приглядевшись к небольшой россыпи искр от сигареты, я затоптал несколько ближайших и посмотрел на Будду:
— Что-то у тебя, братец, с головой. Ты меня не нанимал, и я к тебе с помощью не навязывался. Что не означает, что я не прилагал никаких усилий к этому твоему делу. Попросту говоря — ничего поделать не могу.
— Извини, — поспешно сказал он. — Я дурак и свинья. Извини… Но почему ты ничего не можешь поделать?
— Послушай, без хороших отмычек в военные базы данных мне не проникнуть, а с плохими я даже не стану пытаться, поскольку до меня доберутся по моим же собственным следам. Идем дальше — у меня нет здесь таких же возможностей, как там, у себя, и при каждом шаге я чувствую себя так, словно ступаю по тонкому льду. Этот мир лишь на первый взгляд напоминает наш, еще два дня, и я допущу такой промах, что самый глупый гражданин выдаст меня властям просто из жалости. Понимаешь? Твой враг смылся, и я не знаю, как его догнать, ясно?
— Дер-рьмо! — рявкнул он и закурил очередную сигарету. — Быстро же ты отказываешься, — язвительно заметил он, видимо пытаясь спровоцировать меня на доказательство моей правоты. Однако в диспут я вступать не собирался. — Я не заметил тут ничего такого… Такого, чего не было бы у нас. Ты здесь в первый раз…
— А хы в какой? — не выдержал я. Он возмущенно дернул головой.
— Ну так не болтай зря, ибо я тебя сейчас завалю простыми примерами: женщины у них не носят брюк, они едят белых куропаток и оранжины, а в теннис играют на троих; у них иная ментальность, они замкнуты, словно англичане, и верят в амулеты, которые должны защищать их даже от вторжения из космоса, впрочем, никаких следов этого вторжения не видно, так что амулеты действуют. Хватит примеров? — Он молчал. — Знаю, все это поверхностно и несерьезно, мы привыкли считать, что иной мир должен быть принципиально иным. И этот наверняка тоже, только мы, изолированные от него, еще не заметили разницы. Потому это столь опасно. В любой момент мы можем сделать что-нибудь, сказать что-нибудь, что нас прикончит. Кроме того, мне кажется, что кто-то — под видом управления страной, находящейся в состоянии космической войны, — подавляет здесь так называемую демократию, постепенно переходя к авторитарному руководству. — Выдав все это на одном дыхании, я сделал два шага и сел, так чтобы видеть нашу казарму и профиль Будды. — Не забывай также о взрыве в нашей казарме, ибо она взлетела на воздух отнюдь не по причине избытка нашей доброй воли. Понимаешь? В любой момент здесь может что-то случиться, а мы будем в самом центре событий, поскольку находимся в армии. Именно такое у меня предчувствие, и я хотел бы от него избавиться как можно быстрее и радикально. Надеюсь, теперь уже все ясно.
Будда покрутил каблуком в земле, затем вытащил каблук из образовавшегося углубления и повторил ту же операцию рядом. Держа в зубах зажженную сигарету, он вертел большими пальцами, сплетя остальные. Выглядел он слегка чужим, если вообще можно говорить о том, что раньше он мне был близко знаком, и каким-то парадоксальным образом, возможно, именно из-за этого налета чуждости, начал вписываться в окружающий меня мир. Я едва не тряхнул головой, отгоняя странные мысли, и лишь набрался при этом уверенности, что само мое намерение прогнало прочь какую-то важную мысль, что я почти сформулировал весьма существенный тезис, но от него осталось лишь мимолетное общее впечатление. Слабый ветерок прошелся по верхушкам высоких стеблей, по нашим затылкам. Для этого времени года, географической широты и поры дня было необычно тепло, но я бы не назвал это тепло приятным, может быть, оно предвещало грозу? Может, заморозки? Или старость. Подумав с минуту, я решил, что брошу курить, только когда вернусь в свой мир. Здесь, ввиду отсутствия «ГГ», такое решение не было бы добровольным и потому, скорее всего, не имело шансов на успешную реализацию. Я достал «марльборо» и закурил; новое дуновение ветерка быстро унесло дым прочь. Будда продолжал дымить, вглядываясь в истоптанную его каблуками землю, и о чем-то напряженно размышлял; я надеялся, что он не пытается найти какие-либо аргументы в пользу того, чтобы задержаться здесь. Мысль о возвращении вызывала у меня радостное возбуждение, словно у ребенка, соскучившегося по дому после не слишком удачных каникул. Удар по моим намерениям я наверняка бы ощутил весьма болезненно и среагировал бы достаточно резко. Будда, однако, молчал. Злорадно молчал, как сказала бы Пима. «Черт побери, — подумал я, — уже сегодня я начну искать выход из этого мира».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
