старушонка.
– Так, вода-то была у него во дворе, а в наших краях один лозоходец был, – встрял кто-то.
– Был да сплыл, – буркнул древний старик, – в ту пору реки из берегов вышли, паводок начался, вот и поднялись, наверное, подземные воды. У нас ручьи по весне где только не бьют, сами знаете. А Егора упекли в лагерь, так его отец, Иван Кузьмич, сказывал.
– Тебе, что ли? – с сомнением глянула на собеседника сухонькая старушка.
– Не мне. Сын мой как-то наведывался в Кривцово.
Тукай приближался к сидящим, глаза его лихорадочно блестели, взор метался по сторонам, будто отыскивая кого-то. Шёл он шаткой походкой, закутавшись в драный чапан, хотя на улице было тепло. Старики прекратили перепалку, глядя на мужчину. Воцарилась тишина.
– Здравствуйте, почтенные, – сказал Тукай, приближаясь к сидевшим, – не видали, вода не пошла? Не топит?
– Нет, сынок, – ответила сухонькая старушка, – шёл бы ты домой, спокойно всё на деревне.
– Не-е-ет, – глаза Тукая забегали и взор помутнел, – тут он, нутром чую. Караулит. Он убить меня хотел. Бугай.
– Полно тебе, полно, – махнул один из стариков, – ступай к себе. Нет никакого Бугая, далече тот.
Подбородок мужчины затрясся, по ветру развевалась жиденькая козлиная бородка, он весь съёжился, поминутно оглядываясь по сторонам:
– Тут он тут. Колдун! Он колдун! В воде скрывается, в колодце. Я знаю, знаю, знаю…, – голос его срывался на еле слышное бормотание.
Старики с жалостью наблюдали за умалишённым.
– Ночью приходит, – продолжал Тукай, – моих детей отобрать хочет. Всё, всё отобрать. И торговать мне не даёт.
– Ты же сам на того мужика кинулся, что с Веденеевки к тебе приезжал. И не Егор это вовсе был.
– Он! Он!!! – Тукай подскочил, лихорадочно размахивая руками. – Скрывается за чужими личинами. А сам… подбирается ко мне. Всё-ё-ё отнять хочет. Всё! Колдун! Он колдун! По его слову река поднялась тогда. Метров на пять! И меня с моста смело!
– Конь твой оступился, – не сдавался Улугбек, пытаясь обнаружить искры разума в затухающем рассудке, – все так говорят. За тобой же твои работники выехали, не видели они никого. И тебя нашли на берегу реки, ниже моста. Сам ты с конём не справился.
– Он там был! – истерично завопил Тукай, – колдовал, а глаза чёрные, как у шайтана. Он шайтан и есть!
Сухонькая старушка покачала головой и дёрнула деда за рукав.
– Ступай к себе, Тукаюшка, отдохни, чаю попей. Жена ждёт, поди извелась вся, – говорила она ласково, точно утешая болезного, – ступай, Тукаюшка, иди.
Мужчина подозрительно оглядел стариков, вцепился себе в волосы:
– И вас околдовал! Никто его не видит! Только я! Только я! – и он истерично расхохотался, шагая дальше по дороге и заглядывая за заборы и деревья, – шайтан! Не видит никто!
Постепенно голос его стих, старики молчали, глядя ему вслед.
– Вот ведь напасть приключилась, – сухонькая бабулька покачала головой, – и что ему тогда ночью померещилось?
– Да, знамо, что, – встрял девяностолетний старик, – за мальчишками он погнался, не иначе. Да только тогда уже умом повредился, вот и скакнул с моста в потёмках. А там, может, где головой приложился и вот. Теперь везде ему Егор мерещится. Никто ведь его не видал. А за ним его помощнички выехали. И никого на дороге не было той ночью.
– Помните, как на того мужика накинулся? – перекрестилась толстая бабушка. – С кулаками, всё кричал, что это Бугай.
– Да сами не видите, что ли, – вспылил дедушка на соседней лавочке, – ему черти мерещатся. А вы сидите, рассуждаете. Тронулся он умом и всех делов. Не кинулся бы на кого с ножом, кто их скорбных рассудком знает.
– Свят, свят, – ещё пуще закрестилась полная бабулька, – чего мелешь-то?
– Как есть, – буркнул старик, – вот померещиться ему в твоём окне Егор и спалит тебе избу. В город его везти надо, там лечебница есть специальная для таких вот.
– Уж как жена его Айгуль убивается, – вздохнула на лавочке старушка, – почитай, разорились они. Торговли нет, работники разбежались все, кто куда, поля Тукая сорной травой затянуло. Айгуля за своей роднёй послала старшего сынка, чтобы забрали её к себе. Как жить с детьми, когда дома такие дела творятся.
И старики загомонили, обсуждая, заберут ли жену Тукая или родня к рукам его хозяйство приберёт. Спорили, перекрикивая друг друга. Перебрали все сплетни, что ходили о семье ополоумевшего торгаша. Кто же в любой деревне осведомлён лучше, если не пожилые и не в меру любопытные люди?
Глава 51
Дорога прошла монотонной пеленой передо мной, бесконечная серая пыльная лента, и тряска. Конечно, старенький (по моим меркам) Фиат не сравнить с комфортабельными автомобилями того мира, откуда я прибыл. Однако всё же быстрее и в разы удобнее, чем на телеге. Но тело после дневных переездов ныло так, что даже земля (а нам приходилось ночевать и так) казалась периной после жёсткой тряски нашего «вездехода».
Единственное, что запомнилось, не просто запомнилось, въелось в душу, заставляя сердце сжиматься от тоски, – проезд через степи родного края. Мы ехали не через наши деревни, Шен взял гораздо восточнее, но всё одно – это мои степи. Места до боли знакомые. Весна щедрой рукой рассыпала по полям и балкам маки, которые теперь красной кисеёй покрывали зелёный ковёр травы. Степь пылала! А над ней с высокого неба лились трели жаворонков. Искорками поднимали свои головки жёлтые тюльпаны.
Я попросил Шена остановить машину и вышел из неё, с наслаждением вдыхая хрустально-чистый воздух Родины, напоенный ароматом трав и цветов. Среди высокой поросли величаво ступали журавли, из-под ног шмыгали в разные стороны юркие ящерицы. Тут и там вытягивали любопытные мордочки суслики, стоя на задних лапках на страже своих нор. Рыжими мячиками мелькали в траве стремительные тушканчики. А вокруг волновалось, шумело и жило свой вольной судьбой море разнотравья, расплёскиваясь у обочины дороги.
Скоро зацветёт ковыль и степь точно окутается белёсым туманом, но и среди него будут сиять звёздочки жёлтых, сиреневых, синих и белых бутонов. Цветение в степи недолгое, стремительное, но что удивительно – тот непередаваемый аромат, который окутывает окрестные луга весной, сохраняется всё лето, словно воздух настолько им насыщен, что даже ветра не могут унести его.
Точно шальной, брёл я по траве, руками оглаживая макушки растений, здороваясь или прощаясь, сам не пойму. Вдали мелькнула шкурка корсака или лисицы, она охотится на зайцев, что по весне устраивают свои лёжки в траве.
– Ты отсюда родом? – скорее утверждал, чем спрашивал Шен.
– Да, в Свердловске красиво: леса, реки, озёра. Но нигде в мире нет того степного приволья. Кажется, раскину руки
