кризиса женщина уже сидела на койке, требуя еду, а шахтер с улыбкой показывал, что может сгибать руку, где еще вчера была воспаленная вена.
Вадим стоял рядом и слушал, как Исаев объясняет:
— Штамм сделал свое дело. Иммунная и эндокринная системы переписаны. Геном стабилизирован, они готовы к следующему этапу.
— И сколько у нас времени? — спросил Вадим.
— Мало, — ответил Исаев. — Чем дольше мы будем тянуть, тем больше риск, что к встрече с наемниками будем не готовы. Нужно начинать вторую фазу.
Решение было слишком тяжелым, но в конце концов Вадим кивнул.
— Делай.
Исаев достал контейнеры с густой кровью омеги, которая под лампами отливала почти черным.
— Вот и начнется настоящее превращение, — сказал он, и даже в его голосе впервые прозвучала тень напряжения, но по лицам врачей было видно: они не разделяли его спокойствия.
Вторая фаза началась ночью, когда большинство общины спало. Лабораторию освещали лишь лампы дневного света и синий отсвет экранов мониторов.
Женщине и шахтеру ввели внутривенно концентрат крови омеги. Процедура выглядела обыденно. Катетеры, стерильные системы, электронные насосы. Но все знали: это был шаг в неизвестность.
— Раствор пошел, — сообщил хирург, следивший за капельницей.
Плазма омеги проникала в кровоток, где сразу начинался процесс экспансивной интеграции. На молекулярном уровне происходило следующее: чужеродный штамм соединялся с уже встроенными последовательностями штамма совместимости, формируя химерные участки ДНК. Эти сегменты начинали функционировать как активные ретротранспозоны, переписывающие локусы в реальном времени.
— Никакой комы, — удивленно отметил один из врачей, сверяясь с показателями. — Давление стабильное, ЧСС в норме.
Исаев кивнул:
— Штамм совместимости сделал предварительную прайминг-селекцию. Организмы подготовлены. Перегрузок, цитокинового шторма не будет.
Через два часа после начала инфузии у обоих поднялась лишь субфебрильная температура — тридцать восемь с небольшим. Но тут же проявились первые побочные эффекты. Женщина вскрикнула и схватилась за голову.
— Голоса... они... что-то шепчут... -ее слова сбивались, глаза бегали по комнате.
Шахтер стиснул зубы, напрягая шею.
— Звенит в ушах... будто колокола...
Исаев подошел ближе, спокойно, почти нежно:
— Не бойтесь. Это формируется таламо-кортикальный транцептор. Промежуточный интерфейс между таламусом и корой больших полушарий. Через него вы начнете улавливать сигнал коллективного сознания зараженных.
— Но... это... будто чужие мысли! — женщина била кулаком по койке.
— Не чужие, — поправил Исаев. — Это общий когнитивный радиофон, как компьютерная беспроводная сеть на биологической основе. Посторонний шум уйдет после стабилизации синаптической пластичности.
Врачи фиксировали все: повышение уровня нейромедиаторов, особенно серотонина и дофамина, резкий всплеск экспрессии генов, связанных с NMDA-рецепторами. Фактически, мозг добровольцев входил в состояние гиперпластичности, словно готовясь к ускоренному перепрошиванию.
К вечеру того же дня обоих одолевал волчий аппетит. Они требовали пищу каждые полчаса, организм требовал белок, сахар и жиры для поддержки небывалой скорости анаболизма.
Вадим наблюдал за этим, и мысли его путались. Он понимал: если все пройдет успешно, то Исаев действительно получил инструмент, способный изменить всю общину. Но видел и другое, каждый из этих шагов отнимал у людей их человечность.
— В принципе, — сказал Исаев, подводя итог. — Можно начинать массовую обработку.
Вадим мрачно посмотрел на него:
— Даже детей?
— Даже детей, — без тени сомнения ответил Исаев. — По моим прикидкам, смертность не превысит пятнадцати процентов. Все необходимые данные я уже получил.
На столе лежали распечатки анализов. Гистограммы экспрессии, графики изменений гормонального профиля, таблицы с динамикой цитокинов. Все выглядело не как хроника болезни, а как пошаговое руководство по созданию нового биологического вида.
— Смертность, — продолжал Исаев, указывая ручкой на цифры. — В рамках прогнозируемых значений. Кардиоваскулярная недостаточность у одного пациента объясняется сопутствующей патологией: вероятно, латентная ишемическая болезнь сердца, остальные прошли адаптацию не без мелких осложнений, но приемлемо.
— Пятнадцать процентов... -повторил Вадим, словно пробуя слова на вкус. — Это слишком много.
— Снизить невозможно, — отрезал Исаев. — Понимаешь, мы имеем дело с ретрогеномным комплексом, который интегрируется в случайные локусы. У людей с дефектами, врожденными или приобретенными, происходит ''генетический обвал'' Их метаболизм не выдерживает, и система рушится.
— Может, можно откалибровать штамм?
Исаев поднял взгляд от бумаг, и глаза его сверкнули холодным фанатизмом:
— Это тебе не компьютерный код править, в генетике и иммунологии намного больше обратных связей. Изменяешь одно, ломаешь другое, третья, пятое, десятое... Я и так максимально оптимизировал вектор.
Вадим нахмурился, но возразить не смог. Он понимал, что у общины нет времени ждать идеального варианта.
— Ладно, — наконец сказал он. — Мы не можем прятаться здесь вечно.
— Дальше, — Исаев выпрямился, будто читал приговор. — Мы должны потребовать от военных Кронштадта ответа. Согласны они на трансформацию или нет.
— Ты хочешь... ультиматум? Им не понравится.
— Не хочу. Я настаиваю, — Исаев говорил спокойно, но в голосе звучала сталь. — Если они согласятся, мы получим ядро боеспособной армии: пару тысяч подготовленных бойцов, каждый с иммунной перестройкой и когнитивным интерфейсом. Эти люди будут представлять собой ''коллективный тактический модуль''. Они смогут сражаться синхронно, обмениваться сенсорной информацией напрямую.
— А если не согласятся? — Вадим не удивлялся тому, что Исаев пытался предлагать свои варианты. Супермозг сделал иммунолога слегка заносчивым, возможно, вскоре потребуется поставить его на место профилактическим воздействием в грудную клетку...
— Тогда мы перекроем им доступ в город за припасами и пусть зараженные атакуют их без разбору. В этом мире нейтралитета не осталось, Вадим. Хотя решать тебе, ты главный и я не собираюсь идти поперек, мне интереснее с биологией возиться...
Соколовский медленно провел рукой по лицу. Он представлял себе строй из нескольких тысяч омег, соединенных в единое сознание, и понимал: с ордой тупых троглодитов, вечно натыкающихся на стены и грызущих мусор, далеко не уйдешь. Но армия обученных солдат, перестроенных вирусом... это уже сила, способная диктовать условия.
— Ты понимаешь, — тихо произнес Вадим. — Что мы с тобой решаем судьбу всего северо-запада страны?
— Не мы, — возразил Исаев. — Хронофаг решил. Мы лишь выполняем его программу.
Между ними повисла тишина, наполненная гулом приборов и дыханием двух омег-добровольцев, спящих после очередного обследования. Вадим закрыл глаза и кивнул:
— Ладно, отправлю послание в Кронштадт.
Радиостанция в штабе Дома Советов потрескивала, когда радист поймал нужную частоту. Слышался треск эфира, и наконец пробился уставший, но твердый голос:
— Кронштадт на связи. Кто говорит?
— Вадим, — представился Вадим, стоя прямо у микрофона. — Товарищ капитан третьего ранга, верно?
— Он самый.
Короткая пауза.
— Вопрос прямой, — сказал Вадим, глядя на Исаева, который молча наблюдал за ним. — Вы готовы или нет?
На том конце снова потянулась тишина. Потом осторожно, почти уклончиво:
— Мы... пока не готовы принимать столь радикальные решения. Нужно время. Нужно обсудить...
Вадим рявкнул так, что даже радист вздрогнул:
— Время?! Наемники на АЭС не будут ничего обсуждать, Варданян! Они уже
