Он еще раз усмехнулся и отошел к костру, чтобы развязать мешок.
– Утром я все тебе расскажу о нашем спасении, – пообещала Эмбер.
Она тоже улыбнулась Долите (как она надеялась, ободряющей улыбкой) и пошла к Пуэтасу, который протягивал ей краюху хлеба.
Когда все перекусили, кто сколько мог протолкнуть в себя, в пещере воцарилось молчание. Костер еще не догорел, когда все четверо крепко спали, измученные событиями ночи. Засыпая последней, Эмбер не преминула склониться над Кордом и поцеловать его в мокрый от испарины лоб.
Глава 24
День постепенно начинал клониться к закату, когда Эмбер наконец пробудилась ото сна, больше похожего на тяжелое забытье. Все тело у нее ломило, голова кружилась. Она не сразу сообразила, где находится, поняла только, что спала на мужском плече – плече Корда. События недавнего прошлого вернулись к ней постепенно, одно за другим. Похищение. Валдис. Отчаянная попытка бегства… и неожиданное появление Корда, без которого она не увенчалась бы успехом.
Эмбер посмотрела на своего спасителя и улыбнулась, увидев, что он спит крепко и спокойно. Осмотрев перевязанную рану, она с удовлетворением отметила, что кровотечение все-таки остановилось, потом поднялась на ноги и потянулась, не удержавшись от тихого стона. Остатки рубашки, обмотанные вокруг бедер, просохли с одного бока, но с другого оставались влажными, и кожа под ними на ощупь была ледяной.
Костер, разожженный ночью Пуэтасом, давным-давно догорел. Пришлось заняться поисками нового запаса топлива в глубине пещеры. Наконец Эмбер соорудила жалкую кучку дров поверх старой золы и подожгла ее. Самую длинную раздвоенную веточку она укрепила поблизости от огня, чтобы повесить на нее свои лохмотья для просушки. Остальные продолжали спать, безразличные к треску и шороху, которыми сопровождалась эта бурная деятельность.
Эмбер направилась к выходу из пещеры, но задержалась, чтобы с удивлением оглядеть Долиту и Пуэтаса, спящих в объятиях друг друга.
Солнце успело просушить все вокруг и теперь готовилось склониться за вершины гор. Это было любимое время дня Эмбер, к тому же окружающий пейзаж оказался на редкость красив. Пышная растительность – в основном кустарник, местами обильно цветущий, – покрывала ущелье, в котором им посчастливилось обнаружить пещеру. Противоположный склон тонул в золотистом мареве, навевая мысли о сказочных странах, событиях и существах. Со всех сторон, сколько мог охватить глаз, красовались живописные выступы скал, приоткрывая тут и там устья загадочных узких расселин. Горные вершины вздымались, казалось, над самой головой, а над ними, в лазурном небе, начинающем отливать вдали вечерним персиковым глянцем, скользили пухлые белые облака. И все это вместе порождало в душе безмятежность, которой Эмбер не чувствовала Бог знает как давно.
Она выбрала удобный плоский валун неподалеку от входа в пещеру, подтянула колени к подбородку и надолго замерла, ощущая солнечные лучи, как горячий невидимый водопад. Это было чудесное мгновение передышки в суматошной и опасной жизни последних месяцев. В полном одиночестве Эмбер не смущалась своей наготы – наоборот, она наслаждалась ею. У нее лишь на миг мелькнула мысль вернуться в пещеру за рубашкой, но она сказала себе, что не хочет будить остальных. На самом же деле она хотела помечтать в полном одиночестве. Бесконечно долгое время (во всяком случае, так ей показалось) она сидела на теплом камне, вспоминая по очереди все, что выпало на ее долю со дня приезда в Мексику. Когда за спиной раздался голос, она до того потерялась в воспоминаниях и размышлениях, что едва не свалилась от неожиданности с камня.
– Отдых горной нимфы, – сказал Корд, присаживаясь рядом на валун.
– Боже мой! Ты так тихо подошел… – воскликнула Эмбер, прижимая одну руку к сердцу, а другой чисто автоматически прикрываясь. – Понимаешь, я повесила рубашку сушиться – и вот, сижу тут в чем мать родила.
Она не то чтобы была смущена, но все же испытывала некоторую неловкость. Корд только усмехнулся в ответ на ее попытку оправдаться. Несмотря на рану, у него был такой же безмятежный вид, как и у окружающей природы. Чуть впалые щеки его были покрыты свежей щетиной.
– Нагая пришла ты в этот мир… вернее, в эти руки, – сказал он, раскрывая объятия, – нагая и уйдешь.
– Корд, перестань! – запротестовала Эмбер, уклоняясь. – Это было бы… это было бы неприлично. И потом, твоя нога. Если ты забыл, что получил рану, то я прекрасно об этом помню. Будешь вести себя легкомысленно – откроется кровотечение, и тогда…
– На мне все заживает, как на собаке, – рассеянно отмахнулся он и вдруг резким движением схватил ее за обе руки. – Хотелось бы знать, почему ты сбежала! Ты ведь сбежала, так это называется? Что я сделал, чтобы бежать от меня, как от прокаженного? Я всего-навсего пытался любить тебя, как мужчина любит женщину, я даже начал мечтать о будущем, в котором мы будем неразлучны… как если бы и ты любила меня, Эмбер. Я понял, каким был идиотом, когда постучал в твою дверь той ночью. В дверь, за которой тебя не было.
– Я не убегала, Корд, я должна была забрать мальчика, – ей хотелось потупиться, но она заставила себя вынести обвиняющий взгляд. – Дело не в том, что я чувствую к нему жалость или негодую на жестокость его сородичей, хотя это и так. Мое сердце тянулось к нему еще тогда, когда я знать не знала, что он – сын Арманда. А теперь я тем более не смогу забыть о нем. Как я буду жить, сознавая, что бросила его на произвол судьбы, даже не попытавшись помочь?
– С этим покончено, – ровно произнес Корд, не сделав никаких замечаний по поводу услышанного. – Я забираю тебя с собой, в Штаты. Там я подыщу для тебя безопасное место – дом, где никто тебя не обидит. Позже я вернусь за тобой. Если к тому времени ты встретишь человека, который произведет на тебя большее впечатление, чем бродяга вроде меня, я приму это. Твое будущее там, в Америке, и ты можешь строить его по своему усмотрению, но из Мексики я тебя увезу.
– Ты можешь принудить меня покинуть Мексику, но не заставишь оставаться в Америке. Я сумею найти дорогу назад.
– Ну почему, почему в самые красивые головки Бог всегда вкладывает самое большое упрямство? – со вздохом воскликнул Корд. – Какие еще доводы тебе нужны, чтобы понять, что индейцы не отдадут мальчишку? Ну, что ты за дурочка! Упрямая, чертовски хорошенькая дурочка!
Не обращая внимания на боль, которой отзывалась рана на каждое движение, и на протесты Эмбер, он подхватил ее на руки и отнес на травянистую полянку, как будто специально окруженную густым кустарником. Склонившись, он некоторое время просто смотрел ей в глаза, словно хотел увидеть в них что-то известное ему одному. Удалось ли это, сказать невозможно, но только он вдруг привлек Эмбер к себе с тихим возгласом, напоминающим сдавленный стон. Она прекратила сопротивление, отдавшись поцелуям и ласкам, которые не могла забыть с той первой и единственной их ночи.
