уж убедительно врал, если бы я только знал тогда, где тебя носит и с кем… Кариса урыдалась, умоляя не подставлять её сыночка и не предавать огласке его с тобой шашни. Что произошло, какого Чорая⁈
— Ездила домой… попрощаться.
— Вовремя, ничего не скажешь. Попрощалась?
— Опоздала на несколько дней. Матери не стало.
— Почему мне не сказала? — лорд Ликор посмотрел на меня, потом фыркнул и махнул рукой. — Ладно, дуй к Сантиме. У тебя и так видок ещё тот. И… сегодня вечером отдохни. Мать всё-таки… Ладно. Иди.
Я выдохнула: ничего особо нового не произошло. Я же и так знала, что всё будут валить на меня, верно? Но из кабинета лорда Ликора я выходила с совершенным туманом в голове и тяжёлым камнем на сердце.
Глава 48
Письмо, точнее, перевод очередного, предпоследнего письма лорда Викона принесла мне с утра Лиока.
Что ж, без слов было ясно — моего личного визита лорд Авертер категорически не желает. И его можно было понять, разумеется. Можно и нужно. И я, переполненная этим пониманием, торопливо уставилась в лист, пробегая глазами строчки, но помимо непосредственно содержания не могла не вглядываться в ровный и чёткий почерк, не потирать пальцами бумагу — чувствуя себя при этом самой настоящей дурой.
Сказать по правде, я немного завидовала этой Изумрудной принцессе, несмотря на все её горести и печали. Несмотря на то, насколько короткой была эта её история любви. Внезапно я почувствовала себя на редкость с нею похожей: и ей, и мне судьбой была отмеряна всего лишь одна солнечная фаза: мне в ожидании приговора, ей — в ожидании завершения осады. Вот только её ожидание было наполнено любовью и надеждами, пусть и взятым у жизни взаймы счастьем. А моё… Я покосилась на подвеску с зелёным камнем. Даже его цвет сейчас казался мне каким-то знаком, хотя, безусловно, это было просто совпадением.
Светлого тебе дня, мой рубиновый принц!
Сегодня с утра я подумала о том, что мы с тобой оба неправы.
Мы держимся не за то — обеими руками, обеими ногами, всеми своими усвоенными «на отлично» традициями, воспитанием, привитыми с младенчества привычками — держимся каждый за свой обыкновенный мир, сами не знаем, зачем. И воспринимаем это как должное. Ты говорил мне о долге, об обязательствах, а я в ответ предъявила тебе приличный список своих долгов и обязательств, и, преисполненные чувства собственной важности, мы разошлись, как будто так и надо. Ты уехал навсегда в Хорренхай, один только добрый взгляд в сторону которого именуется нынче изменой, а я осталась здесь, в постепенно оживающем после осады окровавленном и потрёпанном Римии, точнее говоря, тоже вернулась — в свою золотую клетку. Шли дни, я бодрилась, храбрилась, писала тебе письма, уговаривая себя, что не жду ответа, уговаривая отца, что здесь спокойно и безопасно — теперь-то! — и я хочу задержаться в этом городе. Что путь посланий от Ирталии до Хорренхая долог, что твоё молчание объяснимо. Но сегодня пришёл категорический приказ отца возвращаться, а я к тому же с самого утра чувствую себя хуже некуда, кружится голова, и труднее, чем обычно, подняться с постели.
Мы оба были неправы, поняла я и стала смотреть сначала на то, как слуги собирают и укладывают вещи, а потом в окно. Смотрела, не мигая, как редкие в нашем солнечном краю тучи медленно заволакивают небо. Как темнеет, загустевает воздух. Чуть ниже спускаются птицы. Постепенно с Центральной площади — я же говорила тебе, что я живу на самом верхнем этаже, откуда даже видно площадь — так вот, с неё один за другим убегают люди, прячась от наступающего дождя. И считала про себя, отмеряя то ли удары сердца, то ли кровоточащие мгновения, капля за каплей вытекающие из остывающего тела убитого твоим отъездом времени. Досчитала, кажется, до тысячи двадцати четырёх, прежде чем поняла, что застывшие пальцы умудрились открыть окно, а я лежу животом на подоконнике, высунувшись в окно, а мои слёзы смешиваются с начавшимся-таки дождём.
Осталась вечность впереди. Мы выбрали не то, мой хороший. Надо было рискнуть. Надо было бросать это всё, мы могли бы успеть убежать, вырвать хотя бы пару кусков из пирога — это такая ирталийская поговорка. Не пару лет, так пару месяцев.
Вад Старит, один из отцовских цепных псов, ухватил меня за лодыжки, дёрнул назад. Тут же наклонил голову, опустился на колено. Ему по статусу не пристало меня касаться, а также делать мне какие-либо замечания, вообще высказывать хоть какое-то мнение по поводу моих поступков. Я захлопнула окно, поблагодарила, сделав вид, что испугалась сама, и приказала ему уйти.
Может быть, благоразумие в нём победит гражданскую сознательность, и отцу он ничего не скажет. Нельзя, нельзя выдавать себя. Никто не должен ничего заподозрить.
Сегодня я отчётливо поняла, что ты уже не вернёшься. Никогда, как бы ты — я верю в это! — ни любил меня, что бы ты ни обещал мне. Ты не вернёшься. Можешь считать это предвидением, женской интуицией — сделал же ты меня женщиной, мой изумрудный принц?
Я больше никогда тебя не увижу.
И всё вдруг стало ясно. В этой безумной путанице, творящемся вокруг безумии, войне, внезапно начавшейся и столь же внезапно закончившейся осаде городка Римия, где на один месяц — солнечную фазу, как говорят у вас, в Хорренхае — нас свела судьба. Окно в моей комнате захлопнул отцовский служка, но, сказать по правде, оно и без того было слишком низко расположено над землёй. Найдутся и другие окна, повыше — чтобы наверняка.
Я больше не могу, не желаю держаться за иллюзии, мой рубиновый принц. Ты не вернёшься. И больше ничего не имеет смысла.
Несмотря ни на что, всегда твоя Изумрудная принцесса.
По мере чтения я всё же отвлеклась от собственных печалей, и мне стало горько, невероятно горько и даже больно. Кажется, понятно, почему лорд Викон никогда не просил прочитать это письмо вслух. Страшно даже предположить, что будет в последнем, тоже незнакомом мне письме. Возможно, история запретной любви закончилась слишком грустно. Возможно, его даже писала не девушка, а, её строгий отец, которому, безусловно, было что сказать хорренхайскому соблазнителю.
Выполнила ли изумрудная принцесса задуманное? В чём-то её можно было понять. Судя по всему, роман моего хозяина и этой незнакомой знатной леди из прошлого отнюдь не ограничивался прогулками под ирталийской луной, а невинность невесты всё ещё считалась важным условием при заключении браков аристократов — во
