сейчас… сейчас не могла, не получалось при всём желании. Разница была огромна, разница была очевидна.
«Меньше двух недель, — бессильно и яростно подумала я. — И больше никогда. Никто. Никто и никогда. Не прикоснётся ко мне без моего желания».
* * *
— Куда ты ездила? — Лавтур расстёгивает на мне платье, и я приподнимаюсь, помогая ему стянуть платье, просто потому, что знаю — нет смысла погрязать в этой возне. Не одно и не два моих платья он попросту порвал, из чистого каприза, видя в том доказательства своей безумной страсти, и в сопротивлении не было никакого смысла. Обычно Лавтур не делал больно, я имею в виду — намеренно, но сегодня он навис надо мной, полностью одетый, и мне стало не по себе: настолько странным было у него лицо.
Как будто хозяин пьян или что-то вроде того.
— В Гладен, — ответила я, наблюдая за ним, вопреки обыкновению отводить или закрывать глаза мне почему-то страшно.
— Зачем? — его широкие ладони болезненно сдавили грудь, пальцы начали грубовато потирать и оттягивать соски, и я закусила губу, но отвечать всё равно пришлось.
— К моим родителям.
— Почему сейчас?
— Вы же знаете, что…
Он перевернул меня на живот, опустился сверху, и теперь я закусила уголок подушки.
— Ты.
— Что?
— Обращайся ко мне на ты.
— Ты знаешь, что меня обвиняют! —
— Почему не попросила меня?
Я резко обернулась, но он вдавил мою голову в кровать.
— Потому что мне не нужны прогулки по паркам и лавкам! И вот это всё мне тоже не нужно!..
— Я так волновался, мне было так плохо, когда отец начал тебя искать, орать на тётю Карису и прочее, — нет, он меня не слышал, не мог услышать. Он думал только о себе. — Как представил тебя с Авертом… Рими, я так страдал!
Слышать имя лорда Авертера вот сейчас, в таком виде, было неприятно, неловко, словно сам звук его имени делал его неким образом присутствующим здесь же. Я невольно сжалась, не желая его пускать, а Лавтур хрипло зашептал: «Расслабься!», и это было в целом к лучшему, потому что по доброй воле я всё равно бы не смогла так быстро договориться с собственным телом.
— Он всегда был таким отвратительно-правильным, — бурчал Лавтур, медленно двигаясь внутри меня, придавив острым локтём руку, но я не решалась попросить его переменить позу. — Занудным, скучным, из тех, кто непременно донесёт взрослым, если что не так, — он столь естественно произнёс это «взрослым», словно сам, в свои двадцать три года, им не являлся. Что не мешало ему постепенно ускорять темп своих неритмичных жадных толчков.
«Четыре, шестнадцать, шестьдесят четыре, двести пятьдесят шесть…»
— И его всегда все приводили в пример, — Лавтур потянул меня за волосы, заставляя приподняться, просунул под меня руку, снова обхватил ладонью грудь. — Всегда, все, постоянно! Дядя Содель надышаться на него не мог, но даже отец и дед! Смотри, какой он серьёзный, ответственный, как хорошо учится, какие успехи! Ну и что? — его детско-обиженные интонации могли бы показаться почти смешными, если бы не нарастающее ощущение дискомфорта, внутри и снаружи. Точнее говоря, дискомфорт с Лавтуром был всегда, но сейчас это ощущение охватило меня с новой силой. Всё было правильно, всё было… в порядке вещей, не хорошо, но нормально, привычно, обыкновенно. И лорд Ликор, и его сынок были для меня терпимыми, но в данную минуту я чувствовала себя едва ли не хуже, чем с лордом Мизертом в моменты его обострений. Самым абсурдным образом я чувствовала свою вину. Хотя лорду Авертеру я не обещала ничего, кроме как оставить его в покое к его же удовольствию. Хотя между нами и не было-то ничего. Хотя я не могла отказать Лавтуру. Я всё это понимала — но мне было стыдно, тошно, как никогда.
— К счастью, дед привёл в гости этого своего знакомого храмовника, и всё сразу стало на свои места. Аверт ходил за ним, как приклеенный, только что в рот не заглядывал. Страшно подумать, что этот ханжа мог стать главой семейства. Что бы тогда стало с домом, с нами со всеми? В сортир бы по часам ходили? Молились бы по десять раз на дню? И деньги. Кажется, Аверту должно быть наплевать на деньги, но нет же! Вроде как он должен презирать материальное и стремиться только к высшим духовным ценностям, но как же! Ты знаешь, что дядя оставил ему огромную сумму? Не брату, своему преемнику всей этой головной боли, именуемой «глава рода», нет! Сыночку ненаглядному, который, надо полагать, сольёт это всё на свой орден, вместо того, чтобы…
— Мне больно! — Лавтур слегка очнулся от этих слов, которые я ни за что бы не сказала, если бы мне действительно не стало слишком больно. Я буквально кожей чувствовала исходящую от него обиду, слишком детскую, слишком острую.
— Прости. Я… забылся, — Лавтур попыхтел надо мной ещё несколько минут, я едва ли не с облегчением ощутила последний горячий толчок, а потом он почти упал рядом, отводя потемневшие пряди волос с увлажнившегося лба. Теперь мы просто смотрели друг другу в глаза.
— Вы… ты просил у него денег? — вдруг спросила я, отмечая, как в этой голубовато-серой пустоте его круглых глаз опять мелькает что-то этакое, мне не понятное. И не знакомое.
— Всего один раз! — почти испуганно отозвался Лавтур. — И только ради нас с тобой!
— В каком смысле?
— Ты же знаешь, что я скоро женюсь, — хозяин скорчил такую мину, словно моя давняя мечта сбылась, и ему всё-таки пришлось пить зелье от зачатия вместо меня. — Конечно, это ничего не значит, на самом деле, и я люблю только тебя и мне нужна только ты! Ты же понимаешь, это всё ради семьи, исключительно во благо рода Бэкхеймов и только по вине Аверта, которому на общее благо плевать! Одним словом, я буду жить здесь со своей, так сказать, женой, — снова демонстративно-отчаянный взгляд. — Как в темнице.
— Но до этого ещё далеко, — сказала я, потому что Лавтур вдруг замолчал и снова полез ко мне.
— Не так уж и далеко, — он закатил глаза. Правда, в горизонтальном положении это не казалось таким уж пафосным. — Будущая тёща вознамерилась отправиться к Изначальному уже осенью. Правда, не уверен, что Изначальный будет столь благоволить ко мне, даже у него, похоже, Аверт в любимчиках… Одним словом, эта старая ведьма, которая всех нас ещё переживёт, настаивает на свадьбе уже этим летом, ты представляешь⁈ Возможно, даже в начале лета! Чтобы эта толстомордая грымза проводила свою кровиночку и
