отнюдь не розами.
Стрельцов скрестил руки на груди и замер. Сейчас на его лице не было даже того любопытства, как когда он наблюдал за моим спором с Кошкиным. Статуя.
Внутри что-то сжалось. Я сглотнула вставший в горле ком. Похоже, все оскорбленные отказом мужчины одинаковы. Зря я надеялась на его благородство. Придется рассчитывать только на себя.
Я улыбнулась.
— Знаете, Эраст Петрович, вы правы. Мое имя действительно пахнет не розами. Оно пахнет медом, воском и честным трудом.
— И нищетой, — ухмыльнулся он.
— Господь велел нам в поте лица добывать хлеб свой. Я благодарю Его за то, что избавил меня от вас. И за урок, им преподанный. Жаль только, что Он выбрал для этого урока такое никчемное существо.
— Однако вы помнили обо мне все эти годы, — самодовольно протянул Заборовский.
— Помнила. Как помнят вкус рвоты после дурной пищи. И больше не тащат в рот что попало.
В толпе загоготали. Заборовский побелел.
— Ах ты шлюха!
Кто-то ахнул, кто-то взвизгнул.
— Господин Заборовский, — раздался холодный голос.
Все стихло. Заборовский обернулся.
— А, Кирилл Аркадьевич. Вы видите, что себе позволяет эта… особа!
— Я вижу нарушение общественного порядка. — Он обвел взглядом притихшую толпу. — Вы тоже это видите, господа?
Кто-то поддакнул. Стрельцов кивнул сам себе.
— Квартальный! Почему не пресек?
— Так я, ваше благородие…
— Зайдешь в управу, я с тобой потом побеседую. — Исправник снова повернулся к Заборовскому. — Еще я вижу попытку публичной клеветы и нанесения умышленной обиды. — Его голос стал жестче. — Что, согласно Манифесту о поединках и восстановлении порядка в дворянском обществе, является тяжким преступлением, за которым следует судебное разбирательство и лишение чести.
Заборовский скрежетнул зубами.
— Это было… в порыве гнева. Глафира Андреевна, я приношу вам свои извинения.
Он широко улыбнулся исправнику.
— Извинения принесены публично. Я могу быть свободен, господин исправник?
— Не торопитесь.
В голосе Стрельцова не было ни единой эмоции. Так мог бы говорить оживший свод законов, и меня передернуло от этого тона.
— Позвольте мне как исправнику этого уезда уточнить некоторые детали. Вы, Эраст Петрович Заборовский, были осуждены за участие в дуэли с Павлом Андреевичем Верховским, разжалованы в рядовые и сосланы в Скалистый край.
— Я отбыл свое наказание и выслужил прощение, — вскинулся бывший гусар.
— Похвально. Однако вам должно быть известно, что отбытие наказания за одно преступление не искупает другие. Вы, господин Заборовский, только что, в присутствии десятков свидетелей, произнесли клевету в адрес дворянки. Согласно манифесту о поединках, это тяжкая обида в присутствии многих. Это первое.
В толпе зашептались.
— Второе — вы заявили о неспособности Глафиры Андреевны вести хозяйство должным образом и мнимой нищете. Мало кто согласится иметь дела с плохой хозяйкой. То есть вы не только оклеветали ее, но пытались нанести почтенной помещице экономический ущерб, распространяя порочащие ее слухи.
Заборовский побелел.
— Но я лишь высказал мнение!
— Вы нанесли публичное оскорбление дворянке. Раньше вы уже были осуждены и сосланы. Теперь вы вновь совершаете преступление против чести. Повторное преступление наказывается ужесточенно.
— Вы в своем уме? — возмутился Заборовский.
Стрельцов продолжал перечислять тоном робота:
— Согласно уложению о наказаниях, вам грозит заключение в крепость на срок от восьми месяцев до полутора лет, штраф в размере от пятидесяти до пятисот отрубов. Если же уездный суд признает ваши действия особо оскорбительными для дворянского сословия, возможно лишение некоторых прав состояния и повторная ссылка на службу в удаленные гарнизоны. — Стрельцов тонко улыбнулся. — Вы, между прочим, только что поставили под сомнение и мой разум, что может быть расценено как оскорбление представителя власти при исполнении.
Заборовский открыл рот, но слова застряли у него в горле. Он посмотрел на меня, и в его глазах была уже не ярость, а откровенный страх. Я же смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме горечи. Что бы ни произошло дальше, оно не вернет ни мертвых, ни ту девочку, которая поверила в настоящую любовь.
— Однако, — сказал Стрельцов, и его тон чуть смягчился, давая Заборовскому призрачную надежду. — Закон также предполагает возможность примирения сторон. Если госпожа Верховская сочтет ваши извинения достаточными и подаст прошение о прекращении дела…
Заборовский опустился на колено.
— Глафира Андреевна, я…
Я честно попыталась найти в душе хоть каплю жалости.
— Не позорьтесь, Эраст Петрович. Я не приму ваших извинений. Никогда. Кирилл Аркадьевич, я настаиваю, чтобы этот человек ответил по всей строгости закона.
Взгляд Стрельцова на мгновение потеплел, но он тут же снова надел маску бесстрастного исправника.
— Что ж, так тому и быть. Гришин!
Из толпы вывинтился пристав.
— Арестовать господина Заборовского. Предъявленные обвинения: публичная клевета, нанесение оскорбления дворянке и… — он посмотрел на Заборовского, который инстинктивно сделал шаг назад, — … сопротивление законным требованиям представителя власти. Доставить в участок.
Заборовский дернулся, когда Гришин взял его за локоть.
— Вы пожалеете об этом!
Стрельцов остался невозмутимым.
Гришин и подскочивший квартальный повели бывшего гусара прочь. Толпа молча расступалась. Стрельцов повернулся ко мне.
— Глафира Андреевна. — Его голос звучал так же бесстрастно, но глаза улыбались. — Вам придется проехать со мной, чтобы дать официальные показания.
5
Собраться с мыслями удалось не сразу. Я знала зануду, готового воспитывать меня по поводу и без. Помнила страстного и нежного любовника в темноте спальни. Героя, готового пожертвовать собой ради остальных — там, в омшанике, когда он уже закрывал собой шипящую гранату и, если бы не магия Вареньки… меня передернуло при этой мысли. Но сейчас — точнее, пару минут назад — передо мной стоял безжалостный инквизитор. Паук в паутине, хладнокровно наблюдающий, как шершень бьется, пытается жалить, не понимая, что каждый рывок запутывает его лишь сильнее. Пока не придет время впрыснуть яд.
Такой Стрельцов пугал до озноба.
Знаю ли я этого человека на самом деле?
— Сергей Семенович, пожалуйста, присмотрите, пока Матрена и Герасим собирают товар, и можете отправляться с ними домой, — приказала я, сама удивляясь, как спокойно звучит мой голос.
— Но… Глафира Андреевна, как же будете возвращаться вы сами? Вы не можете оставаться в городе одна. Я должен вас сопровождать.
— Глафира Андреевна будет не одна, — вмешался Стрельцов. Обернулся к Матрене. — Поедешь с барыней в управу.
— За что, ваше благородие? — охнула она.
— Не «за что», а «зачем», — улыбнулся он. — Люди плохо болтают о барышнях, которые разъезжают по городу наедине с мужчиной. Даже если мужчина — исправник, а поездка связана с необходимостью правосудия.
Показалось мне или в его голосе промелькнуло что-то похожее на сожаление?
Я заколебалась. Дуэнья была нужна мне как собаке пятая нога, но…
Но как же
