только его руки, сжавшие мои плечи, и его лицо совсем близко.
— Я скучал, — выдохнул Кирилл.
И этот едва слышный шепот стер из памяти и Вареньку, и Кошкина, и Заборовского.
Я потянулась навстречу его губам — требовательным, настойчивым, будто он хотел наверстать все дни разлуки одним поцелуем. Не было больше хладнокровного исправника, одним словом разогнавшего толпу. Был мужчина, который целовал меня так, будто эти секунды наедине — все, что у нас есть.
И так оно и оказалось, потому что миг спустя он отстранился. Прижался лбом к моему.
— Во всем здании слуховые трубы, — шепнул он. — Я схожу с ума.
С видимым усилием он отступил. Одернул китель.
— Пожалуйста, Глафира Андреевна. — Он указал на стул.
Я помедлила: колени не держали.
— Позвольте. — Кирилл подхватил меня под руку, и пальцы едва заметно погладили мой локоть.
Я рухнула на стул, он устроился по другую сторону крытого зеленым сукном стола. Вовремя. В дверь постучали.
— Да, — сказал Стрельцов.
Слуга, или как его там, внес в кабинет поднос с чайными приборами. Я старательно уставилась в окно, делая вид, будто меня не интересуют всякие там…
Кирилл сам разлил нам чай.
— Глафира Андреевна, я должен извиниться. Вас как дворянку я должен был расспросить у вас дома, а не везти в управу. Но нужно было…
— Не стоит. — Я прокашлялась. — После той отвратительной сцены на рынке я готова была убраться хоть в камеру.
— И простите меня за медлительность. Я должен был…
Я покачала головой.
— Я поняла, почему вы не вмешались сразу. И… — Я взяла чашку и тут же поставила ее обратно, боясь расплескать. — Не буду врать, на миг мне показалось, будто вам нравится то, что вы видите. Простите. Я привыкла, что мужчины сперва бьют… швыряют перчатку, потом думают. Но вы дали Заборовскому закопать себя самому, и это… потрясает. Вы — опасный человек, Кирилл Аркадьевич.
Он отставил чашку. Потянулся через стол, накрыл мои пальцы своими и тут же снова выпрямился, будто и не было этого мимолетного прикосновения, от которого по нервам пробежал ток.
— Не для вас.
— Очень на это надеюсь. — Я улыбнулась. — Хотя, не скрою, я бы с огромным удовольствием наблюдала, как бы вы дали ему по наглой роже.
— Это было бы недостойно дворянина, — тонко улыбнулся он.
Притянул к себе лист бумаги.
— Поскольку речь идет о деликатных вещах, я сам побуду вашим писарем. Но… Я должен понимать: вы отдаете себе отчет в том, что не все будут деликатны. Я вынужден буду выпустить Заборовского под домашний арест до суда, и, как бы я ни пытался ускорить процесс, он будет затягивать его со своей стороны, и все это время ваше имя будут полоскать в гостиных.
Я криво усмехнулась.
— Как всегда: беспутная девка загубила хорошего мальчика. Даже если у мальчика уже седые муд…
Стрельцов закашлялся.
— Простите, мужественные усы, — поправилась я.
Когда он снова выпрямился, в его глазах плясали смешинки. Но они исчезли, когда он заговорил.
— К сожалению, вы правы. Если вы хотите продолжить это дело, у вас есть несколько путей. Самый простой — уехать на воды. Марья Алексеевна с удовольствием ссудит вам…
— Исключено, — перебила я. — Вы видели мои финансовые документы. А Марья Алексеевна и без того была так добра, что купила у меня совершенно ненужную ей вещь.
— Та шаль прекрасна, и ее можно передать по наследству внукам, — возразил Стрельцов. — Однако понимаю. Бегство — не в вашем характере. Значит, вы пойдете в атаку. Сегодня же, сейчас же напишете княгине Северской.
— Я не могу все время прятаться за спиной Нас… Анастасии Павловны. Только сегодня я писала ей…
Он жестом прервал меня.
— Вы не будете прятаться за ее спиной. Вы попросите ее вместе с вами и Марьей Алексеевной навести визит Крутогоровым. В присутствии обоих супругов вы выразите хозяйке сочувствие. Вы будете очень сожалеть, что ее желание помочь ближнему втянуло ее в безобразный скандал. Она приняла в своем доме вернувшегося из ссылки, представила его свету как всё осознавшего и раскаявшегося, и что? Он в шаге от повторной ссылки. Ее имя теперь будут трепать на всех углах как имя той, что привезла к вам этого господина — пусть и с благой целью примирения. А Денис Владимирович? Скандал может повредить его деловым интересам.
— Поняла, — медленно произнесла я. — Она сама растерзает Заборовского за то, что тот подставил ее под удар. Вы коварны, Кирилл Аркадьевич.
— Я практичен. Итак, давайте начнем с самого начала.
— Насколько с начала? Как я уже говорила, я не помню…
Исчез кабинет. Исчез внимательный взгляд Стрельцова. Тесная комната, пропахшая прогорклым салом: хозяин постоялого двора экономит на свечах. Заборовский… Эраст читает письмо. Я обнимаю его за плечи, прижимаясь щекой к виску. Взгляд падает на строчки, и я торопливо отвожу его: некрасиво читать чужие письма. Даже если я узнаю почерк.
— Что пишет батюшка?
Плечи Эраста каменеют. Он резко — так что я теряю равновесие и едва не падаю — встает и бросает письмо в камин.
— Ты возвращаешься домой.
— Мы едем домой? К нам? А когда ты представишь меня своей матушке?
— Никогда. Ты едешь домой, Глаша.
Я задыхаюсь от его взгляда, полного злобы.
— Но…
— Сегодня утром я получил письмо от моего друга, который был свидетелем в церкви. Венчание недействительно.
— Что?
Утром не было никакого письма? Или его привезли, когда я спала?
Этого не может быть. Просто не может.
— Священник оказался расстригой.
Слова долетают словно сквозь вату. Я слышу их, но не понимаю. Не могу понять. Губы Эраста продолжают шевелиться, но звук пропадает. Или это я пропадаю?
Пальцы немеют. Сначала кончики, потом целиком кисти. Холод поднимается вверх по рукам, и я смотрю на них — чужие, белые, не мои. Это не со мной происходит. Это сон. Дурной сон.
Ноги подкашиваются, я медленно оседаю на пол. Не падаю — просто складываюсь, как марионетка с обрезанными нитями. Юбки вздуваются вокруг, и я тупо смотрю на узор ткани. Вышитые васильки. Я сама вышивала. Неделю назад? Месяц? Год? Время потеряло смысл.
— … слышишь меня? Глафира!
Его голос где-то далеко-далеко. Я пытаюсь поднять голову, но она слишком тяжелая. Или это я слишком легкая? Пустая. Выпотрошенная, как та кукла, из которой вынули опилки.
Эраст хватает меня за плечи, встряхивает. Голова болтается как у тряпичной куклы. Я вижу его лицо — злое, чужое — но не чувствую ничего. Ни боли от его пальцев, впивающихся в плечи. Ни страха. Ни даже удивления.
Ничего.
— Глафира Андреевна!
