о потенциальной угрозе. Меня затошнило от подступающей тревоги. Я вновь оглянулась в сторону трибуны, посмотрела на торжествующего Валериана Антеро, и все стало ясно.
Он собирался устроить показательную порку. Ему было недостаточно расправиться со мной, он хотел не только наказать всех виновных, но и сделать это публично, в назидание всем. Его прищуренные глаза хищно остановились на мне. Валериан стоял прямо, расправив плечи и сохраняя внешнюю отстраненность и достоинство, но они выдавали то, что он желал на самом деле, – крови, возмездия. Угрожая его сыну, я выставила их обоих беспомощными не только перед членами совета, но и перед Тальясом, а этого Антеро простить не могли.
Лаим Хейзер с тревогой озирался по сторонам, оценивая окружающую обстановку и настроения в толпе. Сканируя ее взглядом, он будто механически, уже и сам не замечая, снимал и снова натягивал перчатку на левую руку. Это было похоже на нервный тик. Я стояла ближе всего к помосту и расслышала слова Валериана, когда он потянулся к Лаиму и, небрежно махнув в мою сторону, сказал:
– Эту в последнюю очередь.
Мистер Хейзер перевел взгляд на Мэкки и остальных пленных и коротко кивнул операционкам. Те синхронно достали из-за спины остроугольные футляры, которые в мгновение трансформировались в плетьтоки – длинные тонкие кнуты с микроскопическими иглами по всей длине. При ударе хлыст разрезал кожу и каждая из них активировалась, посылая малые разряды тока в тело. Я окаменела. Десяти ударов было достаточно, чтобы человек потерял сознание от боли, сорока – чтобы убить даже такого двухметрового громилу, как Кайл. Именно поэтому плетьтоки считались одним из самых живодерских методов пыток, использовались в исключительных случаях и были запрещены в половине юрисдикций лиделиума.
Я хотела закричать, но не смогла. Звук застрял где-то в пересохшем горле. Я вскочила на ноги и ринулась к Мэкки и остальным, как стражник тут же перехватил меня и вновь повалил на землю, не дав продвинуться и на два шага. Из-за того, что мои руки были скованы за спиной, я не имела возможности оказать ему даже малейшее сопротивление. Когда всех семерых заставили стянуть с себя верхнюю одежду, ни один из них не вздрогнул, не издал ни звука и даже не изменился в лице. В том числе и Мэкки – из всех пленных она была единственной девушкой, но, по-прежнему стискивая челюсти и глядя прямо перед собой, не подала ни единственного признака слабости. Среди крепких широких спин ее узкие темные плечи казались карикатурными – хрупкими, острыми и как будто даже детскими. Мэкки осталась в одном белье, но даже не вздрогнула от холода.
Увидев, какой именно приказ планирует отдать Хейзер, толпа всколыхнулась. Ее набирающий силу гул был похож на разгорающееся пламя, все яростнее поглощающее базу и пускающее острые длинные языки к серому небу.
Стражник сильнее сжал мои предплечья, когда я дернулась в сторону помоста.
– Вы не должны их трогать! – закричала я Лаиму Хейзеру. Вблизи мой крик даже перебил гул толпы. – Они всего лишь пытались спасти свои семьи. Они пытались спасти базу! Они пытались спасти вас! Вы не должны их трогать! Нет! Вы не должны их трогать!
Первые удары плетьтоков рассекли воздух и почти одновременно обрушились на спины всех семерых. Не издав ни звука, Мэкки дернулась всем телом. От нахлынувшей боли ее глаза бешено округлились и наполнились слезами.
– Мэ-эк! Мэк! – я задыхалась, бессильно скребя коленками по грязи и бросаясь из стороны в сторону – то к ней, то к Лаиму Хейзеру. – Отпустите ее! Они ни в чем не виноваты! Вы не должны их трогать! Вы взяли меня!
Удар, еще один и еще. Каждый раз, когда плети рассекали воздух, мне хотелось умереть. Толпа взревела, и беженцы из первых рядов попытались прорваться в центр полигона через длинную колонну операционок. Мои связки разорвались до хрипоты. Мэкки тряслась, до крови кусая губы и силясь не закричать, пока по ее посиневшему лицу стекали слезы.
– Вы не можете их трогать!
Хватка стражника, удерживающего меня на месте, по-прежнему была крепкой, но, вероятно, я так резко рванула вперед, что он смог справиться со мной только когда я уже вплотную подобралась к платформе, чем наконец-то привлекла внимание Лаима Хейзера.
– Запомните этот день, милорд, – дрожа, прохрипела я. – Сегодня вы потеряете все. А вы, – я с ярой ненавистью перевела взгляд на Валериана Антеро, – заплатите за каждый удар своей кровью и кровью вашего сына. Я обещаю вам это!
Граф растянулся в мрачной ухмылке. Он чуть склонился ко мне, чтобы я лучше расслышала его слова.
– Твои друзья умрут сегодня. А ты будешь следующей.
– Слышите это? – спросила я, качнув головой в сторону разъяренной толпы. – Вы так ничего и не поняли. Мои друзья умрут в их глазах мучениками. А вы и ваш сын сдохнете, когда все эти люди придут за вами, чтобы выпотрошить как скотину. – У меня дрожали челюсти, когда я с омерзением выдавливала через них слова. – Все увидят вашу кровь – такую же, как нашу. Алую, горячую, густую. И глядя на ваши трусливые, перекошенные от страха лица, наконец-то удостоверятся наверняка, что Антеро – не великий род, а всего лишь животные. Мерзкие твари, возомнившие себя вправе ставить свои жизни выше других.
Валериан был совсем рядом и не успел отстраниться до того, как, потянувшись, я плюнула ему в лицо.
– Мразь! – отшатнувшись, завопил Антеро. – Ублюдошная мразь! Взять ее! – едва не задыхаясь, закричал он операционкам, что избивали Мэкки и остальных. – Все вы! Сто ударов! Сто ударов, чтобы от нее остались только кости! Сто гребаных ударов!
Я с облегчением выдохнула, когда машины мгновенно среагировали на приказ Валериана и направились ко мне. Истекая кровью, Мэкки, как и еще четверо, уже неподвижно лежала на земле. Из семерых в сознании оставались двое – Кайл и еще один парень, что рухнул вниз сразу же, как отпустили его предплечье.
Меня оттащили от трибуны и, вспоров одежду по заднему шву, толкнули вперед и заставили приползти на коленях ближе к истерзанным телам других пленников. А потом, едва я зажмурилась и обняла себя за плечи, на меня обрушился первый удар. А потом второй, и сразу третий, четвертый, пятый…
Мне казалось, мое сердце останавливалось каждый раз, когда по спине растекалась очередная волна жгучей боли и мышцы сокращались от уколов тока. На шестой раз тело охватили судороги, из-за чего я перестала чувствовать опору под коленями и припала локтями к земле.
После седьмого удара перед глазами поплыли яркие пятна и я уже почти перестала различать происходящее вокруг. Все слилось в одну общую безумную какофонию: крики толпы, снующие вокруг операционки, пытающиеся ее сдержать, окровавленная спина Мэкки, Кайл, падающий недалеко от меня от бессилия, Лаим Хейзер, что-то кричащий стражникам и размахивающий руками, Валериан Антеро, в ужасе утягивающий с трибуны обезумевшего от страха Альберта. В последний раз, незадолго до того, как черная пелена перед глазами окончательно поглотила все краски, я чуть приподняла голову и заметила на трибуне еще один смазанный силуэт. Помимо Лаима Хейзера, бросающегося из стороны в сторону и отдающего приказы, и конвоя операционок, там, рядом с ним, был кто-то еще. Девушка. Она стояла неподвижно, словно призрак, тень в ореоле безумия. Мне не удалось разглядеть ее лица, но почему-то я ни на секунду не сомневалась, что мы знакомы.
Иначе она бы уже точно сделала хоть что-нибудь. Иначе
