свободы в том кругу, который он для них очерчивает. Случается даже, что большинство позволяет им выходить из этого круга. Имея тогда гарантию во мнении наибольшего числа и сильные его содействием, они решаются на такие вещи, которым европеец, привыкший к произволу, все-таки удивляется. Таким образом, в среде свободы образуются привычки, которые когда-нибудь могут сделаться пагубными для нее.
О власти, проявляемой большинством в Америке над мыслью
В Соединенных Штатах, когда большинство установило бесповоротно свой взгляд на какой-нибудь вопрос, о нем уже не рассуждают. Почему? Сила морального влияния, оказываемого большинством на мысль. Демократические республики придают деспотизму нематериальный характер
Когда мы доходим до рассмотрения в Америке деятельности мысли, то особенно ясно замечаем, насколько могущество большинства больше всякого другого могущества, известного нам в Европе.
Мысль – сила невидимая и почти неуловимая, она смеется над всякой тиранией. В наше время самые неограниченные монархи Европы не могли бы помешать мыслям, враждебным их власти, втайне циркулировать в их государствах и даже в придворной среде. Не так в Америке. Там, пока большинство еще не выяснилось, до тех пор разговаривают, но раз оно высказалось бесповоротно, всякий умолкает, и тогда как друзья, так и враги, по-видимому, с общего согласия, запрягаются в его колесницу. Причина этого проста: нет такого абсолютного монарха, который бы мог соединить в своих руках все силы общества и уничтожить любое сопротивление, как это может сделать большинство, облеченное правом издавать законы и приводить их в исполнение.
Кроме того, король имеет только материальную силу, которая может влиять на поступки, но не на волю. Большинство же обладает силой, одновременно и материальной, и моральной, которая имеет такое же влияние на волю, как и на действия и которая задерживает вместе и совершение факта, и желание его совершить.
Я не знаю страны, где вообще было бы меньше независимости мысли и реальной свободы обсуждения, чем в Америке.
Нет такого религиозного или политического учения, которого нельзя было бы свободно проповедовать в конституционных государствах Европы и которое не проникало бы и в другие, потому что в Европе нет страны до такой степени подчиненной одной власти, чтобы человек, желающий в ней высказать правду, не мог найти опоры, способной оградить его от последствий его независимого образа действий. Если он живет под абсолютным правительством, то часто за ним стоит народ; если он живет в свободной стране, то в случае необходимости он может прикрыться королевской властью. Аристократическая часть общества поддерживает его в демократических странах, а демократия – в других. Но в среде демократии, организованной так, как в Соединенных Штатах, существует только одна власть, один элемент силы и успеха и вне его нет ничего.
В Америке большинство ограничивает мысль грозным кругом. Внутри его пределов писатель свободен; но горе ему, если он осмелится выйти из него. Это не значит, что ему грозит аутодафе, но он подвергается неприятностям всякого рода и повседневному преследованию. Политическая карьера для него закрыта, потому что он оскорбил единственную власть. Ему отказывают во всем, даже в славе. Раньше обнародования своих мнений он полагал, что имеет сторонников, теперь, когда он высказался перед всеми, ему кажется, что их уже нет, потому что порицающие его выражаются открыто, а те, кто думает, как он, не имея его мужества, молчат и удаляются. Он наконец уступает, сгибается под ежедневными усилиями и снова замолкает, как будто бы чувствовал угрызения совести оттого, что сказал правду.
Цепи и палачи – это грубые орудия, когда-то применявшиеся тиранией, но в наше время цивилизация усовершенствовала даже сам деспотизм, который, казалось бы, не имел нужды ничему уже учиться.
Государи, так сказать, материализовали насилие; демократические республики нашего времени сделали его столь же духовным, как и человеческая воля, которую он стремится подвергнуть принуждению. При неограниченном правлении одного деспотизм, чтобы дойти до души, грубо наносил удары телу, и душа, ускользая из-под них, во славе подымалась над ним; но не так ведет дело тирания в демократических республиках; она оставляет в стороне тело и обращается прямо к душе. Повелитель не говорит уже, как прежде: ты будешь думать по-моему или умрешь. Он говорит: вы можете думать иначе, чем я; ваша жизнь, имущество, все остается при вас, но с этого дня вы чужой. Вы сохраняете свои права гражданина, но они сделаются для вас бесполезными, потому что если вы предложите себя на выбор ваших сограждан, то они вас не выберут, и если вы будете требовать от них только уважения, то и тогда они будут делать вид, что отказывают вам в нем. Вы останетесь среди людей, но потеряете свои человеческие права. Когда вы приблизитесь к кому-нибудь, то он будет убегать от вас как от существа нечистого; и даже те, кто верит в вашу невинность, покинут вас, потому что иначе их также стали бы избегать. Идите с миром, я оставляю вам жизнь, но она будет хуже смерти.
Абсолютные монархии опозорили деспотизм; следует опасаться, чтобы демократические республики не восстановили его репутации и чтобы, сделав его еще тяжелее для некоторых, они не отняли бы у него в глазах большинства его ненавистный образ и унизительный характер.
У самых гордых народов древности издавались сочинения, имевшие целью точно изобразить порок и смешные стороны современников. Лабрюер жил во дворце Людовика XIV, когда он сочинил свою главу о знати, а Мольер критиковал придворное общество в пьесах, дававшихся перед царедворцами. Но власть, господствующая в Соединенных Штатах, не позволяет, чтобы над ней смеялись таким образом. Самый легкий упрек ее оскорбляет, малейшая колкая истина ее пугает; надо хвалить все, начиная с форм ее языка до самых солидных добродетелей. Никакой писатель, как бы ни была велика его слава, не может уклониться от этой обязанности кадить перед своими согражданами. Таким образом, большинство живет в постоянном поклонении самому себе, и только иностранцы или опыт могут довести некоторые истины до слуха американцев.
Если в Америке до сих пор не было великих писателей, то причины этого мы не должны искать ни в чем другом. Литературный гений не может существовать без свободы мысли, а в Америке нет свободы мысли.
Инквизиция никогда не могла помешать тому, чтобы в Испании не ходили по рукам книги, противные религии большинства. Господство большинства в Соединенных Штатах вообще уничтожило даже мысль об их издании. В Америке встречаются неверующие, но неверие не имеет в ней, так сказать, своего органа.
Есть правительства, которые стараются охранять чистоту нравов, осуждая авторов безнравственных книг. В Соединенных Штатах
