глазами.
— Если кто в Хованном остроге бывал, то знает. Пустошь там рядом есть. Длинная, но узкая очень. Насквозь просвечивается, — было видно, что слова даются воину с всё большим трудом, и он балансирует на грани беспамятства. — Вот я и решил рискнуть. Степняки к ней и близко не подходят. Не любят они магии. Я туды ночью и рванул. Думка была наскоком проскочить, ан не вышло. Закрутило меня. Там темно, не видно ничего. Долго блуждал, думал, вообще не выберусь. Очнулся уже туточки. Даже не помню как.
— Пустошь и не такое может, — заметил кто–то сочувственно. — Как же ты выбрался?
— Не знаю я. Говорю же, не помню ничего. Даже как доспех потерял, не помню. Что–то жгло очень.
— Прям как ты, — шепнул мне на ухо Лузга. — Ничего не знаю, ничего не помню.
— Ладно. Без грамотки веры особой тебе пока нет, — Мефодий отвернулся от Никшы и, глядя на Невронда, добавил. — Доедем до деревни, я отцу–приору весточку пошлю. Обскажу всё. Пусть сам решает, как дальше быть.
Обоз продолжил свой путь. Мы опять слегка приотстали, дав последней повозке отъехать от нас на десяток метров. Не любят вои, когда мы рядом с ними находимся. Вот не любят и всё. Вон меченый до сих пор, на нас косится.
«Сволочь», — подумал я. — «Нас за людей не считает. А у самого, если поглубже копнуть, столько дерьма наберется. Только и умеет, что за чужими спинами от опасности прятаться».
— Сволочь, — повторил мои мысли вслух близнец–разведчик. В его голосе было столько ненависти, что если бы слова могли убивать, меченый давно бы рухнул на землю замертво. Да и десятник его ненадолго пережил.
— Чего ты так озлился? — решился возразить его брат. — Обычное дело. Воев немного. Их беречь надо, а наши жизни и ломаного гроша не стоят.
— Кто бы говорил! — окрысился первый, — Сам–то сразу за чужими спинами спрятался! Боялся, что, не дай Лишний, вместе с братом пошлют!
— А сам–то как бы поступил? — зло вскинулся в ответ второй. — Вона как обрадовался, что мне белый баллот выпал! Думал, что тебе теперь всё хозяйство после смерти матушки останется? Ан не вышло по–твоему! Вместе со мной вон топаешь! И в школе мажеской вместе гнить будем!
Рывок за рукав и мы с Гондой слегка приотстали, пропустив, продолжавших собачится близнецов вперёд. Оглянувшись, я понял, что остальные повторили наш манёвр.
— Пускай без нас ругаются, — пояснил, заметив мой вопросительный взгляд, Гонда. — Вон как разорались! Как бы десятник на шум не осерчал. Вон хмурый какой. Вот пускай они вдвоём и огребаются. Зачем и нам под горячую руку попадать?
— А вот я не понял, — решил поинтересоваться я. — Нас же вроде нельзя трогать, а Невронд вон одного из этих, — кивок в сторону не на шутку сцепившихся братьев, — разведать послал. А если бы убили? Разве это не нарушение воли Троих?
— Оно вроде так, — согласился со мной Гонда. — Да только десятнику оброк жреческий сохранить поважнее будет. Да и с отца–послушника за это спросят. А за нас особого спроса нет. Сколько дойдёт до города, столько и дойдёт. Так что понапрасну нас, конечно, губить никто не будет, но если что, в первую очередь пожертвуют. Помнишь, как с волколаками то было?
Между тем прогноз Гонды сбылся. Десятник коротко рявкнул и с последней телеги спрыгнул меченый. Быстро приблизившись, к уже схватившим друг друга за грудки близнецам, воин утробно хекнул, взмахнув пару раз кулаком. Братья кубарем укатились с дороги, сминая сочную траву.
— Будете ещё шуметь, я вам всем скулы набок посворачиваю, отребье колдовское! — зло процедил, уставившись на нас, Русин. — Ишь ты! Вои им не указ! Вы помёт свинячий у меня жрать будете, выродки айхи!
Смачно сплюнув, он повернулся и со злостью пнув придорожную кочку, начал догонять обоз.
— Ишь злопамятный какой, — задумчиво посмотрел ему вслед Гонда. — Не забыл ничего. Но не беда. Видят Трое, я тоже на память не жалуюсь. Как оно там дальше повернётся, один Лишний ведает!
— Да никак не повернётся, — пожал плечами, недобро поглядывавший в сторону обоза, Лузга. — Он вой, а мы лишь ушлёпки будущие. — И повернувшись к Марку, предупредил: — Как в школу придём, в город лучше не ходить. Кто его паскуду знает. Может он и золотой монеты не пожалеет, чтоб только поквитаться.
Справа раздались стоны, копошившихся в траве, близнецов. Наша компания дружно протопала мимо, даже не попытавшись помочь. Лишь только новенький, присоединившийся к нам в последней деревне долговязый юноша в волчьей шапке, злорадно хохотнул. Покачав головой, я тоже задерживаться не стал. Сами виноваты! И пора уже привыкнуть, что здесь каждый только за себя, и мимо меня все точно также прошли бы. Хотя нет. Гонда бы не прошёл. Повезло мне с другом!
— А, чего это мы должны в городе этого упыря бояться?
— А то, — повернулся ко мне Лузга. — Это в пути мы под защитой Троих, а как в Вилич придём, то всё — воля богов исполнена. И будем мы совсем никто. Хуже рабов даже. Тех трогать нельзя. У них хозяин есть. А мы почитай пока магами не станем ничьи. Нас при желании и прибыть запросто можно.
— То есть как? — зоадачился я. — Мы же вроде как к службе готовимся? Так и всех поубивать можно!
— Тут не всё так просто, — поморщился Гонда. — Совсем без наказания убивец не останется. Виру заплатить ему придётся. Аж цельный золотой. Так что простой горожанин трижды подумает. Скорее уж просто поколотит. Деньги то немалые! Другое дело, вой. Слышал я, что жалованье им платят доброе. Так что, если зло затаил, может и потрясти мошной.
— Да так любого убить можно! — возмутился я.
— Не. Не любого. Только нас, — не согласился со мной Марк. — За убийство того же горожанина, враз на верёвку вздёрнут! А ежели кого познатней, то и того хуже. Даже колдунов убивать нельзя, ежели только на поединке. Они же службу княжескую несут.
— А чем этот поединок от убийства отличается? — язвительно поинтересовался Гонда. — Вот станешь ты магом и тебя этот нерюх, — кивок в сторону повозки, — на поединок
