А то! — весело хохотнул Гонда, по–хозяйски устраиваясь на одной из двух стоящих возле массивного стола лавок. — Гостиный двор! Тут торговцы заезжие, что за углём со всех княжеств съезжаются, гостевать останавливаются, да тиун княжеский, когда за оброком наезжает, тоже тут ночует.
— Богатая деревня! — одобрительно проворчал Марк, решительно располагаясь напротив Гонды. — И изба знатная! Вон даже светоч есть! Ещё бы снеди поболе, да вару покрепче и совсем хорошо будет!
— И полати широкие. Там и на десятерых места хватит! — отлепился, наконец, от порога Лузга, кивнув на деревянный настил между огромной печкой и стеной, закреплённый почти под самым потолком.
Я, уже давно, расположившись у кем–то заботливо растопленной печки, особого восторга по поводу избушки не разделял. Хата как хата. Как мне кажется, я и получше видел. Нет, конечно, на фоне наших предыдущих ночлежек, тут царские хоромы и впервые появилась возможность нормально выспаться, не дрожа поутру от холода, да только мне тут переночевать всё равно не светило.
— Будет вам и снедь и вар, — Гонда, тяжело вздохнув, поднялся со скамейки и направился к выходу. — Я уговор помню, — повернулся он к нам у двери. — Подождите чутка. Я скоро обернусь. — И подтверждая мои опасения, добавил. — А почивать на полатях вы вдвоём будете, как яры какие–нибудь.
Мне осталось только вздохнуть, смиряясь с неизбежным.
— Вельд ты чего застыл? — Гонда тихонько еле слышно постучав в дверь, повернулся и хитро прищурившись, наклонился ко мне. — Иль боишься кое–кого?? Не боись, — он хлопнул меня по плечу. — У Ганьки подруга опытная. Где надо подскажет, где нужно научит!
Я хотел было ответить, но тут проскрипела дверь.
— Ты чтоль, Гонда? — донёсся сквозь дверную щель женский голос.
— А что, кого–то другого ждала? — тихо засмеялся в ответ, мой друг. — Не дядьку ли Антипа? Он говорят, к тебе похаживает!
— Не твоего ума дело, кто ко мне заходит, — спокойно без злобы отрубила Ганька. — Чай не жена, — и, распахнув дверь пошире, скомандовала: — Ну, заходи, коль пришёл. И друг твой пусть заходит, — добавила, мазнув по мне взглядом. — Чай не пёс, чтобы у дверей жаться.
Гонда скользнул внутрь. Чуть помедлив, не услышав ничего подозрительного, вошёл и я. Протиснулся мимо, и не подумавшей посторониться, хмыкнувшей Ганьки и, напрягая зрение, осмотрел тускло освещённую комнату.
В первую очередь, в глаза бросился небольшой грубо сколоченный стол. Оно и понятно. Ведь именно на нём коптила толстая, как–то чудно скрюченная свеча, освещая разложенную немудрёную снедь. За ним вольготно расположился Гонда, уже чем–то аппетитно хрустя и блаженно улыбаясь. Слева серым смазанным пятном стояла уже привычная печь, рядом нависали полати, справа возле оконца чернела крышка сундука. Если и было в комнате ещё что–то, то оно надёжно таилось по тёмным углам, сливаясь с фоном. Во всяком случае, толпы мужиков с верёвками и цепями, которых я подспудно боялся увидеть, спрятаться там не могло. От сердца немного отлегло.
— Ты чего опять встал? — мягко подтолкнула меня сзади Ганька. — Засмущался, что ли? Так вон с охламона пример бери. Ещё войти толком не успел, а уже лопает за семерых.
— Оголодал малёха, — ничуть не смущаясь, прочавкал Гонда и, потянувшись к глиняной бутыли, добавил: — Ты дружка моего не обижай. У него энто дело в первый раз будет. И Нинке скажи, чтоб поласковей была, — он недоуменно огляделся вокруг и спросил: — А где она кстати? И кружки только две на столе стоит.
— Будет ему Нинка, — Ганька слегка прижалась ко мне и, ласково потрепав за волосы, ещё раз подтолкнула в комнату. — Садись вон к столу. Поешь пока, — и, повернувшись к Гонде, ответила: — С Нинкой я договорилась. А тока уверенности не было, что ты не один придёшь. Вы же все напуганные там. А Нинку позвать недолго. Ты же знаешь, она по соседству живёт.
Я сел на узенькую скособоченную лавочку, взглянул на весело скалящегося Гонду, ласково с какой–то жалостью смотрящую Ганьку и почувствовал, что меня начинает отпускать. Слишком велико было напряжение последних дней, подспудно не давая расслабиться. Слишком велик страх, снова оказаться в подвале с цепью на ноге и пониманием полной безвыходности своего положения. Это ведь чудо, что Гонта меня тогда выручил. А чудес как известно не бывает. Вот и получается, что я дважды обязан этому худенькому весёлому парнишке; за то, что в подвале не бросил и за столик этот, пусть скудно накрытый и со свечкой коптящей вместо яркого светоча, но зато впервые дающий почувствовать себя в безопасности. Человеком себя почувствовать, а не зверем загнанным. От избытка чувств защемило в груди. К глазам подступили слёзы. Чувствуя, что сейчас могу разрыдаться, я закусил губу и потянулся к грубо нарезанным кускам сала.
— Ну чего уставился? — вызверилась на Гонду Ганька. — Не видишь, тяжко ему. Вару давай наливай. С него быстро отпустит, — и, грустно посмотрев на меня, покачала головой: — Молоденький какой. Жалко прям! Как кличут то хоть тебя?
— Вельдом меня зовут, — сквозь зубы процедил я и, сгорая от злости и стыда за себя, залпом выпил поднесённую Гонтой кружку. Сопли он, видишь ли, распускать надумал! Тряпка!
Напиток был не менее противный, чем тот, которым нас Никодим потчевал, но дело своё знал. Сначала полыхнуло в горле, заставив, судорожно потянуться к закуске, затем раскалённой лавой ухнуло в желудок и, наконец, тёплой волной разошлось по всему телу. На душе сразу стало легче и спокойнее. Оно и правильно. Все проблемы будут завтра, а сегодня мы просто отдыхаем.
— Что друже, полегчало? — засмеялся Гонда, вновь наполняя мою кружку. — Лучше Антипа в деревне никто вар не делает!
— Жалко–то как, — вновь покачала головой Ганька. — Вот ведь доля нелегкая досталась!
— Ты лучше меня пожалей! — приобнял её, смеясь Гонда. — А его Нинка жалеть будет. Чего расселась то? Давай, зови соседку свою.
Ганька вышла, тихонечко скрипнув дверью.
— Давай ещё выпьем, друже, — поднял кружку Гонда. — Нынче до утра гуляем, — и задумчиво добавил: — Когда ещё доведётся за таким столом посидеть, да баб потискать? Только Трое знают.
Мы выпили. Стало совсем хорошо. Напряжение последних дней пропало без следа. Моё нынешнее незавидное положение и более чем мрачное будущее, всё это отошло
