class="p1">Его слова повисли в воздухе, ещё больше усиливая напряжение. Никто не решался разрядить обстановку. Тишина, густая и давящая, вскоре воцарилась за столом.
Пьер первым нарушил молчание, медленно поднявшись.
– Благодарю вас за этот вечер, господа. Завтра вас ждёт много интересного. Надеюсь, ночь в «Ля Вертиже» подарит вам покой.
Один за другим гости начали подниматься. Их движения были осторожными, словно каждый из них не хотел показывать своего страха, но стремился покинуть обеденный зал как можно скорее.
Филипп задержался у камина, и его взгляд застыл на портрете:
– Эти фигуры… Они кажутся такими знакомыми, – пробормотал он.
Пьер мягко коснулся его плеча.
– Это всего лишь отражение нашего восприятия, месье Готье. Иногда мы видим в картинах то, чего там нет.
Филипп вздрогнул и покачал головой, пытаясь стряхнуть наваждение.
– Да, конечно. Возможно.
Когда последний из гостей закрыл за собой массивную дверь своей комнаты, в отеле воцарилась глубокая тишина. Только огонь в камине продолжал потрескивать, отбрасывая на стены призрачные тени.
Пьер остался один в обеденном зале. Он подошёл ближе к картине, и на мгновение его лицо, освещённое пляшущими языками пламени, стало похожим на одно из тех безликих изображений на холсте.
Он пробормотал что-то себе под нос, но его слова утонули в глухой тишине, которую уже никто не мог услышать.
Глава 2
Комната Леона Буше выглядела застывшей вехой прошлого. Воздух здесь загустел, пропитался запахами угля, старинного пергамента и тонким шлейфом алкоголя, который, казалось, исходил от самых стен. Лунный свет, робко пробиваясь сквозь тяжёлые бордовые шторы, очерчивал резные узоры на мебели, превращая их в причудливые тени. Зеркало, уставшее от веков отражений, искажало его фигуру, как будто пыталось показать нечто большее, чем сама реальность.
Эта комната жила своей жизнью – в ней ощущался странный баланс между творческим беспорядком и давящей меланхолией. Каждая деталь, от пыльных полок с книгами до истёртого ковра, будто шептала о давно забытых трагедиях и недосказанных историях.
Леон лежал на кровати, но сон был недосягаем. Его тело напряглось струной, а разум метался в замкнутом круге мыслей, возвращаясь к одному и тому же. Тени на потолке оживали, вырисовывая странные, уродливые образы, которые будто следили за ним. Пространство комнаты сужалось, а воздух становился всё тяжелее.
Он перевернулся на бок, но покой не приходил. В голове вновь всплыли события дня. Странная картина в вестибюле, изображающая маркиза де Сада среди бесформенных теней, не выходила из памяти. Картина притягивала, как магнит, вызывая одновременно и ужас, и странное восхищение. Что-то в ней ощущалось живым, почти реальным.
Леон бросил взгляд на зеркало. Его отражение смотрело на него с насмешливой гримасой, искажённое. Зеркало дразнило его, играло с рассудком. Его дыхание сбилось. Скинув одеяло, как груз, что давил на него, он поднялся.
Его босые ноги тонули в мягком ковре, когда он начал нервно ходить по комнате. Запах угля и алкоголя обострял ощущение замкнутости, вызывал лёгкое головокружение. Леон бросил взгляд на стол в поисках выпивки, но там стояла лишь бутылка, опустевшая после ночи, полной размышлений.
Едва уловимый звук разорвал напряжённую тишину – скрип двери. Леон замер. Полоска света прорезала темноту, заставляя комнату на мгновение ожить. Его сердце забилось быстрее.
Кто мог быть здесь, в этот час?
Дверь открылась чуть шире, и в проёме возник женский силуэт. Лунный свет очертил её тонкую фигуру, подчёркивая лёгкость белой ночной рубашки, которая казалась почти прозрачной. Это была Катрин.
Её появление было одновременно неожиданным и странно уместным. Она стояла, замерев и задержав взгляд на Леоне. Лёгкая улыбка тронула её губы, но в глазах читалась какая-то тревога.
– Леон, – произнесла она почти шёпотом, тихим, но уверенным.
Он смотрел, не веря своим глазам.
– Катрин? Почему ты здесь?
– Я не могла заснуть, – сказала она мягко, подходя ближе. – Всё думала о тебе.
Её пальцы, холодные и трепетные, скользнули по его щеке. Этот простой был невероятно нежным. Его дыхание участилось.
Катрин подошла ещё ближе. Её лицо оказалось так близко, что Леон почувствовал тепло её дыхания. Поцелуй был робким, почти невесомым, полным боязни нарушить что-то хрупкое между ними. Но в этом лёгком прикосновении скрывалось больше страсти, чем в любых словах.
Их тела тянулись друг к другу. Руки Леона обвили её талию, притягивая ближе. Он чувствовал, как её сердце бьётся так же быстро, как и его собственное. Её тонкая ночная рубашка скользнула вниз, открывая её обнажённое тело, освещённое холодным лунным светом.
Катрин была прекрасна, как древняя статуя, но в её движениях чувствовалась живая, необузданная страсть. Леон накрыл её губы своими, в поцелуе, полном жгучего желания. Их дыхание смешалось, превращаясь в единый ритм, который затмил собой всё остальное…
На следующее утро мягкий свет едва пробивался сквозь густые облака, обволакивающие «Ля Вертиж». В зале для завтраков царила тишина, нарушаемая лишь скрежетом ножей и вилок по тарелкам и приглушёнными разговорами. Внешне всё казалось обыденным, но чувствовалось, что гостям нелегко расслабиться.
Катрин Лаваль сидела в центре стола, сжимая чашку с чёрным кофе. Она глазами скользила по собравшимся, фиксируя малейшие детали их поведения. Филипп Готье лениво помешивал ложкой чай, бросая задумчивые взгляды на окна, за которыми туман тяжело опускался на склоны гор. Жанна Дюваль, обычно собранная, казалась особенно задумчивой: её взгляд
