государственности;
— эффективного в определенных климатических условиях, экологически обоснованного сельского хозяйства;
— значительной дифференциации занятий, выражающейся в большом городском населении, высококачественном профессиональном ремесле, полностью соответствующей нуждам общества торговли.
Но чем совершеннее работал природно-социально-экономический механизм, тем труднее в его недрах было появиться и вызреть новым, несистемным отношениям.
Однако вопрос об отставании Востока от Запада с точки зрения перехода к капитализму остается — и даже приобретает особую остроту. От того, каковы причины непоявления автохтонного капитализма на Востоке, зависит и решение проблем, вставших перед неевропейскими странами в новое и новейшее время, когда им все же пришлось идти к капитализму.
Вопрос о причинах отставания стоит с того времени, когда Европа осознала себя «передовой». Его пытались разрешить разными способами, вплоть до того, что заменяли противоположным вопросом: «В чем причина ненормально быстрого развития Европы в XVI–XVIII вв.?»
Причины какого-либо явления всегда многослойны, а их поиски подобны археологическим раскопкам. Еще со времен Ф. Бернье, если не раньше, основную причину упадка Востока видели в государственной собственности на землю, вернее, в отсутствии частной. Как показывают исследования, тезис об отсутствии частной собственности на землю на Востоке неточен. Частная собственность была, но придавленная государственной, или верховной. Однако дело не в уточнении тезиса, а в том, что вновь встает вопрос «почему?» Почему частные собственники, нередко богатые и влиятельные, не смогли практически повсюду на Востоке до нового времени ограничить аппетиты государства?
Л.С. Васильев в своих работах[5] обосновывает мысль о том, что государственная собственность на землю, как и вообще «государственный способ производства», существовавший, по его мнению, на Востоке, — это закономерный результат вызревания государства и разрушения первобытного строя, когда общинная административная верхушка становится распорядителем всего имущества коллектива, а затем закрепляет его за собой в собственность. В его терминологии: реципрокность переходит в редистрибуцию. «Запад» же возник в лице древнегреческой цивилизации в результате «социальной мутации». И далее уже частная собственность, ставшая основой общественных отношений в Древней Греции, повела Западную Европу по дороге демократии, права, приоритета личности и технического прогресса.
Мутация в биологии, откуда взято это слово, — явление случайное. Перенос термина из одной науки в другую имеет смысл, только если не меняется его значение. Следовательно, называя возникновение античной культуры «социальной мутацией», мы недвусмысленно заявляем, что не можем этого объяснить. Таким образом, «социальная мутация» — это замена одного неизвестного на другое, это мнимый ответ на вопрос.
Кроме того, стройность концепции Л.С. Васильева нарушается тем обстоятельством, что между «реципрокностью», характерной, с его точки зрения, для первобытного строя, и «редистрибуцией», т. е. системой, основанной на сборе налогов с самостоятельных производителей и перераспределении собранных сумм между членами господствующего слоя, лежит исторически длительный период крупных хозяйств (государственных в масштабах страны — в Египте, царско-храмовых — в Месопотамии, царских — в Микенах). Чтобы возникли такие хозяйства, тоже нужна социальная революция, или, если хотите, мутация — превращение свободных в работников-рабов, создание надзирающего аппарата, письменности и документации. Да, эта мутация оказалась неудачной, и от нее древневосточные страны пошли к системе государственного обложения и сравнительной свободы крестьянства, а античные — к частной собственности. И все тот же вопрос «почему?» остается без ответа.
Как археологи, снимая слой за слоем, доходят до «материка» и на этом прекращают работу, так и здесь, докапываясь до наиболее глубокой причины, неизбежно приходишь к географическим условиям, глубже которых все равно ничего нет.
К. Маркс и Ф. Энгельс, пытаясь понять причины «азиатского способа производства», дошли именно до этого «материка». Они обратили внимание на пустыни и сухие степи, диктующие будто бы искусственное орошение, которое может организовать только государство, в связи с чем и получает огромную роль в экономике, а, следовательно, и во всех остальных сферах жизни[6]. Но такой простой ход от природных условий к социальной структуре не проходит. Искусственное орошение, особенно при помощи крупных сооружений и систем, не было характерно для большинства стран Востока в древности и средние века. И мотивы государственного вмешательства в экономику в Иране, Индии, Китае, других странах должны были быть иными.
Интересно, насколько живучи стереотипы! Несмотря на многолетние усилия практически всех востоковедов, занимающихся разнообразными странами, доказать, что орошаемое земледелие не было основой хозяйства практически нигде, кроме Египта и Месопотамии, в обыденном сознании Восток до сих пор предстает как область искусственного орошения.
Ю.Г. Александров и Б.И. Славный выдвинули идею о том, что разные исторические судьбы Востока и Европы объясняются разными способами развития производительных сил: на Западе развивалась трудосберегающая технология (повышение производительности труда), а на Востоке стремились к повышению продуктивности земли безотносительно к количеству затрачиваемого при этом труда[7]. Эта идея вырастала, безусловно, из реальных фактов, приемов ведения сельского хозяйства, отвечала некоторым интуитивно понимаемым реалиям восточных стран. Но вопрос «почему?» оставался. И, подобно К. Марксу и Ф. Энгельсу, авторы этой идеи «списали» причину такого различия на орошаемое земледелие, что не может быть принято по указанным выше причинам.
Недавно С.В. Онищук[8] выступил с совершенно новой идеей, которая связывает социально-политический строй, аграрный строй, темпы развития, системы земледелия и природные условия в разных климатических поясах в единый узел. Кратко говоря, он берет за основу степень или тип интеграции животноводства в земледельческое производство. Он считает, что в западном и центральном районах умеренного пояса Европы природные условия позволяли содержать большое количество скота, что предопределило переход к трехполью и постоянное повышение урожайности полей. В субтропическом поясе Европы и Азии — от Испании до Китая — высокая естественная продуктивность земли приводила к быстрому возрастанию плотности населения и хозяйство попадало в замкнутый круг: чтобы поддержать растущее население, надо было увеличивать запашку и сокращать пастбища, сокращать поголовье крупного рогатого скота, отчего страдала урожайность и требовалось еще больше увеличивать запашку. Страны этого пояса так и не перешли к трехполью, поскольку такой переход требовал увеличения площади, используемой одним хозяйством, что было физически и социально невозможно.
Содержание большого количества скота без больших трудовых затрат возможно только там, где можно пасти скот круглый год. В восточной части умеренного пояса Европы морозная зима позволяет содержать лишь такое количество скота, которое можно прокормить запасенными летом кормами. В субтропиках же круглогодичному выпасу скота мешает выгорание травы летом. На стадии переложного земледелия разница в обеспеченности хозяйств скотом не чувствуется. На стадии ротационных систем начинается дифференциация: одни повышают производительность труда, другие — продуктивность земли. Наконец, на стадии паровых систем два типа хозяйствования окончательно расходятся: в субтропиках — к двухполью и системе, которая не может преодолеть некий потолок
