всю хозяйственную жизнь деревни. Именно при маратхах в деревни стали посылать предписания — когда сеять и когда убирать. Ставки налогов были установлены на таком уровне, чтобы их нельзя было уплатить в обычный по урожайности год.
Из года в год накапливались, таким образом, недоимки, которые позволяли в самый урожайный год тоже забрать из деревни все излишки. Землевладелец-налогоплательщик не мог в таких условиях получать ренту сверх прожиточного минимума. Выгодность низовой собственности никогда не была в Индии велика. В сравнительно благоприятный период второй половины XVI — первой половины XVII в. права заминдари продавались за сумму, равную 2–3 годовым налогам с данного участка. Во второй же половине XVIII в. эти права в некоторых районах Индии вообще нельзя было продать, потому что владеть землей стало невыгодно. В маратхских государствах отмечаются многочисленные случаи, когда мирасдары бросали свою землю и брали в аренду другие участки в соседних деревнях, чтобы спастись от полного разорения.
Подобная ситуация складывалась в Верхнем Доабе, т. е. области вокруг могольских столиц Дели и Агра, и в новом государстве Майсур. Землевладельцы перестали экономически отличаться от арендаторов. И тех, и других одинаково пригибали к земле непомерные налоговые требования государства.
Это означало серьезное изменение традиционной структуры прав на землю — уничтожение (как потом оказалось — временное) низового, податного землевладения. Это вызвало в некоторых областях даже появление никогда прежде не наблюдавшихся в Индии перераспределений земли между домохозяйствами, а именно передачу участков, которые хозяин не мог обработать, другому лицу, даже чужаку. Перераспределения происходили на деревенском уровне и осуществлялись общинными старостами (правда, довольно часто в сотрудничестве с чиновниками), поэтому получали форму общинного земельного передела по тягловым возможностям семей. Общины с переделом подобного типа получили наименования бхедж-баррар (в Бунделкханде, области к югу от р. Джамны), или висапади (в Раяласиме, территории к югу от среднего течения р. Кришны). В Майсуре при Типу Султане (1782–1799) права на землю тоже потеряли значение и участки передавались любому, кто мог заплатить налог.
В начале XIX в., после того как государственные налоги снизились до приемлемых размеров, частное землевладение в этих районах восстановилось и «общинные переделы» исчезли. Но в XVII–XVIII вв. Индия двигалась по вектору, противоположному процессу складывания или вызревания частной собственности.
Как регресс с точки зрения частной собственности на землю можно рассматривать также систему сактина в Сиаме (Аютии), введенную законом 1451 г. Это была разновидность надельной системы, от которой уже давно отказались страны Дальнего Востока. Но эта попытка остановить вызревание новых отношений в землевладении в изучаемый период практически была преодолена. Таким образом, нельзя сказать однозначно, что XVII–XVIII века ознаменовались приближением стран Востока к той модели феодализма, которая была более благоприятна для вызревания буржуазных отношений. И даже там, где частная собственность постепенно утверждалась, она была «нежеланной гостьей». Экономическая мысль всех восточных государств воспринимала ее как нарушение должного порядка, продолжала считать идеалом аграрного устроения схему «крестьянин-государь», где государь подобен отцу: он назначает хороших, честных чиновников, а крестьяне трудолюбивы и не претендуют ни на что, кроме доли собственного продукта.
Город. Созревало ли «третье сословие»?
Аграрная ориентация общества, опора экономики на сельское хозяйство, столь характерные для феодализма, были выражены на Востоке в некоторых отношениях сильнее, чем в Европе.
Аграрная политика, забота о том, чтобы вся земля государства была обработана, организация налогообложения именно сельского населения — все эти вопросы находились в центре внимания любого восточного правительства. Особенно уважительно относится к земледелию китайская традиция, по которой земледелие — ствол, все же остальные занятия — ветви. И ради того, чтобы укреплять ствол, можно даже «обрубать ветви». Эта социальная концепция распространилась также на Корею, Японию, Вьетнам. Она играла свою роль в борьбе с частной инициативой, которую восточное государство давно осознало как угрозу себе. Но и там, где такой концепции не было, — в Южной Азии и на Ближнем Востоке, где занятие торговлей считалось вполне достойным, стремление подчинить государству торговца, не говоря уже о ремесленнике, проявлялось ничуть не меньше.
Городское население в развитых странах Востока в XVII–XVIII вв. было огромным — 10–20 % по сравнению с 1–7 % в странах Западной Европы примерно в это же время. В Китае были миллионные города, в то время как в Англии, Франции, Нидерландах численность населения города обычно не превышала нескольких десятков тысяч. Однако эти данные не означают, что в соответствующей пропорции были развиты промышленное производство и прочие городские виды труда.
В политическом отношении город доминировал над деревней. В городе базировались двор правителя, практически весь состав правящего слоя и армия. Соответственно в городе же концентрировались обслуживавшие двор и армию лица — производители оружия, одежды, амуниции, украшений и т. п. Здесь же были и торговцы, которые через свои связи могли достать любую вещь, не производимую в этом городе. Городское ремесло, в значительной своей части ориентированное на элитарный спрос со стороны верхней прослойки господствующего класса, развивалось в направлении совершенствования качества продукции, не учитывая проблемы количества и цен. По выражению А.П. Колонтаева, ремесло азиатских городов к концу средних веков попало в «тупик виртуозности»[2].
Конечно, городские ремесленники производили также какое-то количество товаров для рядового потребителя. Но эта часть производства не была и не стала ведущей в жизни города. Товарные связи городов с сельской периферией оставались слабыми и односторонними. Сельская продукция, продовольствие поступали, конечно, на рынки города, но городские ремесленные изделия почти не попадали в деревню.
То, что товарные связи города и деревни развивались недостаточно динамично, не давало возможности торгово-ремесленным слоям города получить экономическую и бороться за политическую независимость от правящего слоя. Город в большинстве стран Востока остался объектом прямого администрирования со стороны центральной власти.
Нельзя сказать, что в понимании современников город ничем не отличался от деревни. Напротив, слой «горожан» (шахри — в Иране и Индии, тёнин — в Японии и т. п.) осознавался как особый, имеющий собственные проблемы. К нему относили только ремесленников и торговцев, «людей базара», так что «горожане», например, в г. Эдо в XVII в. составляли лишь половину населения этого города. Общее впечатление таково, что подобная пропорция была типичной и для других городов восточных государств в тот период. Так что функционально (профессионально) «горожане» Востока соответствовали «бюргерам» (тоже «горожане») средневековой Западной Европы. Но социально и политически это был совсем иной слой. У него не было самостоятельности в решении собственных проблем.
Самоуправление в городах существовало в виде так называемых «цехов» (аснафы — на Ближнем Востоке, дза — в Японии, ханы — в Китае, ке — в Корее), гильдий купцов (сичжон — в Корее),
