проиллюстрировать мысль, что приватизация государственного имущества не обеспечивала вызревания принципиально новых отношений, даже если она увенчивалась успехом.
Во-вторых, еще раз подчеркнем, что успех на этом пути был всегда эфемерен, неверен, мог легко быть сведен на нет. В той же Индии наряду с дряхлеющей Могольской империей и государствами, унаследовавшими ее дряхлость (Бенгалия, Ауд, Хайдарабад; к этой же категории государств можно отнести и Маратхскую конфедерацию), возникали и иные, молодые государственные образования, ставившие себе широкие экспансионистские задачи и проводившие политику централизации. Среди них нужно назвать Майсур в Южной Индии во второй половине XVIII в. и сикхское государство Пенджаб, которое, правда, возникло уже за пределами XVIII в., в первой половине XIX в. В этих государствах сгонялись с земли вроде бы прочно утвердившиеся крупные землевладельцы, земля концентрировалась в руках государства, заново создавался разветвленный налоговый аппарат, т. е. «власть-собственность» восстанавливалась в полном объеме.
Второй путь разложения государственной собственности — ее подрыв снизу, со стороны налогоплательщика, постепенное изменение соотношения частной ренты и налога в пользу первой — исторически оказался основным. Там, где в новое время утвердилась частная собственность на землю, она повсюду оказалась в руках слоя, который в средние века рассматривался как «крестьяне». Это так называемые райаты в Османской империи и других мусульманских государствах, слой налогоплательщиков в Индии (который в обобщающих трактатах тоже именовался райятами, а в документах — заминдарами, мирасдарами и т. п.). В Китае, Корее, Японии тоже «крестьяне» стали полноправными землевладельцами после соответствующих земельных реформ или в результате незаметного отмирания «власти-собственности».
Имея в виду эту перспективу, важно определить, какова была динамика государственного налога: увеличивался ли он, стремясь охватить большую часть произведенного продукта, или уменьшался? Представляется, что страны Востока делятся в этом отношении на две группы. В одной группе стран заметно отставание государственных доходов от роста производства, а в другой они увеличиваются вне зависимости от состояния хозяйства, на фоне хозяйственного упадка.
Может быть, наиболее ярким представителем первой группы стран служит Япония. Отношения собственности в ней (их основа — характер распределения продукта сельского хозяйства) проделывают в XVI–XVIII вв. многозначительную эволюцию (при неподвижности юридического оформления этих отношений). Реформы Тоётоми Хидэёси уже упоминались в связи с проблемой товарности. В области землевладения эти реформы возвращали государственную собственность в объеме и формах, может быть не существовавших в Японии с VII в. Была проведена перепись (кэнти) всех хозяйств — земли и ее владельцев. Крестьяне тем самым были прикреплены к земле. Участки запрещалось продавать (только закладывать) и дробить при наследовании мельче определенного размера (1 те). Таким образом, была сделана попытка заморозить страну на некотором этапе восточного феодализма. Но этого сделать не удалось. О создании «теневой экономики» в Японии XVI–XVIII вв. уже говорилось. В землевладении это выразилось в неофициальной, но вполне реальной скупке земли новыми помещиками (дзинуси). Экономической основой всех этих процессов было реальное сокращение налоговой эксплуатации.
Мина под всю систему была подложена ее основателем в момент создания. Налог был установлен очень высокий (хотя вряд ли он равнялся 2/3 урожая, как это иногда утверждается), но исчислялся как доля от «стандартного», ожидаемого, административно назначенного и закрепленного «навечно» урожая. И этот «базовый» урожай был занижен по сравнению с реальным. Со временем урожайность, видимо, росла, а налог оставался прежним и, таким образом, относительно уменьшался. Осваивались новые земли, которые не показывались в отчетах и потому вообще не облагались налогом. Японская деревня в целом начинала богатеть. На видимом уровне это проявлялось в том, что правительство испытывало на протяжении XVII и особенно XVIII — начала XIX в. постоянный бюджетный дефицит, а экономика страны процветала — развивались ремесла, торговля, мануфактурные производства и т. д. Так что в целом можно сказать, что в Японии шло сложение феодальной частной собственности, хотя юридическое оформление она получила лишь после революции Мэйдзи.
Хотя по Корее нет столь же детальных исследований, как по Японии, в ней примерно в то же время отмечаются сходные явления: государство обеднело, не может выплачивать жалованья чиновникам и делать традиционные благотворительные выплаты, а вместе с тем наблюдается бурное развитие частной торговли, которое свидетельствует об экономическом оживлении. Очевидно, что и в Корее шло вызревание частной собственности.
В Китае подушный налог был слит с поземельным и ставки консолидированного налога были зафиксированы. Дополнительные налоги, введенные в конце XVI — начале XVII в., отставали от роста цен и падения стоимости серебра. По-видимому, и относительно Китая можно говорить о продолжении медленного процесса становления частной собственности.
Бюджетный дефицит Османской империи и растущая привлекательность земли как товара указывают на то, что и там шел подобный процесс. В казну Османской империи поступало в 1520-е годы 50 % всех доходов, в 1660-е — 25, в первой половине XVIII в. — 20, а в начале XIX в. — не более 12,5 %. На протяжении тех же веков росло число чифтликов — мелких поместий «как бы крестьян» (чифт — это упряжка быков и участок, который можно обработать при помощи пары быков или волов), которые начинают скупать не только просто богатые люди, но и представители воинского сословия (сипахи) — правящего слоя империи.
Однако другие страны Востока шли, насколько можно судить, в обратном направлении. Так, в Могольской империи доля валового урожая, отбиравшаяся в счет налога, по-видимому, возросла. Если при Акбаре (1556–1605) налог чаще всего исчислялся как треть урожая, то при Аурангзебе (1658–1707) официально брали половину. Это не значит, что реально собираемый в казну либо в пользу джагирдара продукт, либо его стоимость составляли треть, а потом половину всего, что произведено. До раздела урожая на налог и продукт, оставляемый в деревне, из него производились вычеты (на посев, на содержание слуг и деревенской администрации). Но все же рост доли, изымаемой из деревни, видимо, произошел.
В XVIII в. Могольская империя ослабла, ее налоговый гнет также, возможно, стал легче, но под ее формальной эгидой создались новые государства, хищные, особенно в отношении сопредельных территорий. В Маратхской конфедерации, например, проводились как бы две разные линии налоговой политики. В собственно Махараштре налоги оставались низкими и права землевладельцев (мирасдаров, ватандаров) не ущемлялись. Но на территориях, захваченных в ходе завоевательных войн, — в Гуджарате, Центральной Индии, Танджуре маратхские вожди пытались увеличивать налог сверх всякой разумной меры. Первоначально, действуя еще под эгидой Могольской державы, они претендовали на 1/4 всех налогов (чаутх). Уже одно то, что налоги собирали в могольскую и маратхскую казну две разные группы чиновников, приводило к фактическому повышению поборов. Потом, когда маратхские княжества стали более самостоятельными, они создали административно-налоговый аппарат, гораздо более громоздкий и разветвленный, чем когда-либо при Моголах. Они пытались взять под контроль даже
