— Для этого не нужно богатство, уж поверьте.
Д'Артаньян оперся на локоть, койка скрипнула.
Олефин посмотрел на него, вскинув кустистые брови.
Д'Артаньян автоматически улыбнулся.
— Мой отец был старателем, бедным как церковная мышь… до последнего дня своей жизни, когда он наконец наткнулся на что–то стоящее. По крайней мере, он утверждал это.
Установить эмоциональный контакт с субъектом — залог хорошего интервью.
— Да? А как его звали? — На лице Олефина возник обнадеживающий интерес.
— Д'Артаньян. Гамаль д'Артаньян.
— Угу, знавал я его. — Олефин кивнул своим мыслям и водке. — Не знал, однако, что у него есть сын. Мы с ним от силы четыре–пять раз пересекались.
— Как и мы с ним. Но он брал меня с собой. Не взял в тот последний полет.
— Да, все правильно… я припоминаю тот несчастный случай. Мне ужасно жаль.
Хаим переместил свой вес по койке.
— Считается, что это был несчастный случай.
Олефин откинулся на стуле и осторожно уточнил:
— Вы так не думаете?
Он пожал плечами.
— Мой отец долго работал старателем. Он был чересчур опытен для такой тупой ошибки. И кажется слишком уж удачным совпадением, что люди корпорации как раз в это время оказались там, чтобы истребовать его находку за долги.
— Но кто–то же должен был… — покачал головой Секка–Олефин. — Я понимаю, у вас работа такая, что вы с недоверием относитесь к корпоративной политике. Но не до такой же степени. Если бы вдруг что выплыло, это конец всем причастным. Возможно, у него бортовая аппаратура заглючила. Несчастные случаи происходят, люди ошибаются… космос второго шанса не дает.
Д'Артаньян кивнул, не глядя на него.
— Может. Может, так и было. Надо полагать, если кто и знает правду, то это вы. Вы за обе команды успели сыграть. А он ту гребаную кучу хлама, именуемую кораблем, иногда скреплял замерзшей слюной.
Олефин без всякого выражения потягивал остаток выпивки.
— Что побудило вас оставить старательство и податься в журналисты?
Д'Артаньян вдруг растерялся, кто кого интервьюирует.
— Старательство… Возможно, я не понимал, что теряю, пока не бросил.
— Но ведь еще не поздно.
Он не был уверен, вопрос это или суждение моралиста.
— Не в том случае, если я проявлю себя на этом задании.
Олефин кивнул каким–то своим мыслям.
— А как бы вам понравилась другая работа?..
Хаим сел на койке, не скрывая интереса.
— Какая? Старательство?
— Рекламная кампания в средствах массовой информации.
Д'Артаньян снова обмяк, испытывая странное разочарование.
— Это… чертовски приятно слышать от незнакомца, но вы уверены?.. Какая именно кампания? Что вы намерены продавать?
— Вторую планету.
Д'Артаньян снова выпрямился на койке.
— Что-о?
— Колонизацию Второй планеты силами Демархии.
Иисусе–Аллах, кажется, меня хочет нанять маньяк. И богатый маньяк…
Он потянулся за камерой.
По крайней мере, скучно не будет.
— Пока не надо, — покачал головой Олефин. — Я наговорю все, что вам понадобится для сюжета, но лишь после вашего согласия. Сперва выслушайте меня, а потом уж беритесь судить, безумец ли я.
Хаим послушно улыбнулся.
— Как вам будет угодно.
Он повозился с объективом и отложил его на прежнее место, незаметно нажав при этом кнопку активации. В левом ухе прозвучал еле слышный даже для самого д'Артаньяна сигнал — экстремально высокочастотный. Он полагал, что у Олефина слух недостаточно тонкий, чтобы различить его.
Хороший интервьюер даже из предложения конкурентов достойный сюжет сварганит. Два в одном.
— Ну ладно. Вы уж потрудитесь разъяснить, какой, блин, смысл обустраивать колонию в такой дыре, как эта адская Вторая?
Он откинулся на койке, массируя руками больную ногу.
Олефин засмеялся совсем трезвым смехом.
— Как вы думаете, сколько мегасекунд осталось Небесному Поясу?
Д'Артаньян непонимающе посмотрел на него.
— До чего?
— До полного коллапса цивилизации. Тогда мы присоединимся к сотне миллионов жертв Гражданской войны.
Д'Артаньяну вспомнился город Мекка, рукотворная жеода в толще скалы, и его башни, переливающиеся всевозможными оттенками драгоценных камней подобно сталагмитам. Он попытался вообразить его обителью мертвых и не сумел.
— Не знаю, как там в Небесном Поясе поживают падальщики, но не вижу никакой причины Демархии прекращать существование.
— Не видите?.. Да, возможно, не видите. Никто не видит. Не хочет мириться с неизбежностью смерти. И кто я такой, чтобы винить их?
— Все мы смертны.
— Но кто в это верит по–настоящему? Возможно, тут дело в том, что Эссо была уничтожена войной, что я выжимаю последние крохи из семейных капиталов. Быть может, поэтому я все вижу так четко: человечество здесь обречено, и конец его недалек. Если говорить об ошибках, которые совершают люди, то у нас у всех на совести огромная ошибка — Гражданская война. Еще одна ошибка, и Небеса примут нас навеки. Блаженны гребаные мертвые… Существование Пояса всецело определяется искусственными экосистемами. Все, что имеет жизненную важность, мы вынуждены перерабатывать или производить самостоятельно — воздух, воду, еду, вообще все. И, как любая другая экосистема, даже в большей мере, наша уязвима перед кризисами избыточной эксплуатации. В таком случае никто не продержится долго. У жителей Солнечного Пояса был запасной вариант: Земля. Если нужно, всегда можно вернуться туда, где все необходимое для жизни возникает само собой. Но к моменту колонизации Небесной системы такой потребности еще не возникало, поэтому они на нее и не закладывались. Когда Поясники древности колонизировали эту систему, им казалось, что здесь всего вдоволь — руд и самородных минералов, замерзших газов в окрестностях Диска и так далее. Они даже не задумались о том, как быть, если возможность перерабатывать их по какой–то причине отпадет. Именно это и произошло! Большая часть тяжелой промышленности в Небесах уничтожена войной. То, что уцелело, едва пригодно для возлагаемых на него задач, и у нас нет никаких шансов заменить или починить его. Блин, Кольцевики и сами едва держатся, а если им придет конец, откуда мы возьмем летучие вещества, а?.. Вы еще долго собираетесь задерживать дыхание?
Д'Артаньян неуверенно рассмеялся.
— Но… — Он хотел что–то возразить, но в голове было пусто, и пустота эта вдруг показалась ему видением будущего. — Но… Ну хорошо. Возможно, вы правы, и мы катимся по наклонной. Если мы ничего не можем сделать для спасения, то к чему вообще беспокоиться? Просто берем от жизни лучшее, пока удается.
— Но именно в этом и загвоздка! Мы кое–что можем сделать. Например, заложить колонию здесь, на Второй планете, в предчувствии времен, когда технология совсем откажет, и Демархии не по силам будет нас поддерживать.
— Не вижу смысла, — помотал головой д'Артаньян. — Выживать здесь не легче, чем в космосе. Даже в скафандре можно замерзнуть насмерть! Атмосфера высасывает из нас тепло жизни даже сейчас, когда солнце еще не зашло. А гравитация!
— Гравитация здесь не превышает четверти допустимой для человека. Что касается холода, то ваше оборудование попросту не предназначено для борьбы с ним, но адаптироваться несложно. Всего–тo теплоизоляцию улучшить. Тут не хуже, чем в некоторых регионах Древней Земли. Например, в Антарктиде. Там не теплее было, чем здесь, и снега столько же, но их это не беспокоило. Величайший актив человечества — приспособляемость! Если те грязееды на такое сподобились, то что уж про Поясников говорить. — Олефин оживленно жестикулировал, подчеркивая свои тезисы, глаза его светились изнутри огнем мечты, словно агаты. — Фактически, в рамках задуманной мною медиакампании эту планету предложим назвать Антарктикой. Возврат к природе, отказ от ограничений искусственной среды, жизнь, какой достоин человек!
— Не знаю… — снова отрицательно помотал головой д'Артаньян. — Вы уверены, что здесь не холоднее, чем на Земле? К тому же атмосфера все равно непригодна для дыхания.
