— Мой отец, — она глядела вниз и не заметила этого, — хотел сына. Но не мог его зачать… генетический дефект. Поэтому он позволил мне стать летчицей, я ему в этом смысле сына заменяю. Но в том нет ничего плохого… — ее голос зазвучал немного громче, — ведь я всегда и мечтала стать летчицей.
— Правда? Или ты просто хотела порадовать отца?
Он тут же задумался, что подтолкнуло его к таким словам.
Она резко вскинула голову.
— Я к этому стремилась. Если журналист недоволен тем, что ему в жизни светило, отчего я не могу?
Что–то в ее взгляде пробило его публичную маску неуязвимости. Он кивнул.
— Нелегко это, правда? Это никогда не бывает легко.
Она едва заметно улыбнулась.
— Нет, д'Артаньян, никогда. Но ты мне, наверное, чуть–чуть помог.
— Называй меня Хаим.
— Я думала, твои друзья зовут тебя Рыжий.
— Нет у меня друзей.
Она покачала головой, все еще улыбаясь. Оттолкнулась от рундука и взмыла к входному отверстию.
— Да нет же, есть.
Он остался в одиночестве и медитативно глядел на звезды, пока не улеглось возбуждение; в мозгу удержалось приятное тепло, не имевшее ничего общего с сексом. Наслаждаясь им, он слушал, как возится Митили наверху, разогревает еду у него над головой, а потом услышал еще кое–что: голос Сиаманга.
— А мне ты ничего не хочешь разогреть, Митили?
— Я летчица, демарх Сиаманг, а не кок. Вам придется самому этим заняться.
— Я не это имел в виду.
Д'Артаньян услышал резкий стук магнитного подноса по стойке, сдавленный хрип отвращения.
— И этим тоже сам займись!
Затем, уже тише, стукнула дверь. Хаим позволил себе снова очертить перед глазами ее мысленный образ и печально усмехнулся. Ну, твоя дружба — лучше, чем ничего, бедняжка–скаут. Но в течение следующих четырех с половиной мегасекунд они с ней не пересекались, как друзья ли, в ином ли качестве; взаимная неприязнь к Сиамангу и страх его спровоцировать воздвигли между ними непроницаемый барьер.
Так продолжалось, пока на обзорном экране не возникла Вторая планета; чуждая, колоссальная, похожая на палитру в стерильных сероватых оттенках — серо–синяя, серо–зеленая, серо–коричневая. Радостный голос старателя затрещал, перекрывая помехи, из динамиков. Митили, отследив источник его радиосигнала, вывела корабль на полярную орбиту, и гипнотическая текучая серость сменилась ослепительной белизной полярных шапок. Хаим впервые в жизни увидел облака: бледные метелки замерзшего водяного пара, уловленные высоко в атмосферных слоях Второй планеты. Он все снимал на камеру, испытывая редкостное воодушевление от мысли, что в Небесной системе найдется еще от силы несколько человек, видевших это своими глазами. Ему явилась мысль, что облаков тут, по впечатлению, больше, чем помнилось по картинкам, и он умудрился завести осмысленный разговор на эту тему, зависнув рядом с Митили. А когда настал черед последних приготовлений перед переходом на борт неуклюжего суденышка, в котором предстояло спуститься с орбиты, Митили тихо попросила помочь ей при посадке.
* * *
Он сидел, пристегнувшись к объемистому противоперегрузочному креслу, рядом с летчицей. Помещение теперь казалось тесным даже по его меркам. Сиаманг устроился позади, явно трезвый и непривычно тихий. Хаим следил за движениями Митили, видел в ее лице отражение собственной нервозности, но черты девушки все равно оставались уверенными, а действия — отточенными, словно то была лишь какая–нибудь татуировка на черепе. Митили отстыковала модуль из хватки корабля–матки, активировала первую ступень, вывела модуль с орбиты… и приступила к маневру, какого еще не доводилось осуществлять ни ей, ни кому–либо из живущих в Небесной системе пилотов, за исключением подавшего сигнал бедствия человека внизу.
Они вошли в верхние слои атмосферы, и Митили дала второй ракетный импульс торможения. Приходилось поддерживать критически важное равновесие: спускаешься чересчур быстро на верную гибель, но и слишком медленный спуск истощит запасы топлива еще высоко над поверхностью. Более двух миллиардов секунд не конструировали в Небесной системе кораблей, пригодных для торможения об атмосферу планеты — после войны потребность в таких судах отпала. До сегодняшнего дня. Не существовало и ЭЯРД, способных осуществить такой маневр с торможением для посадки на планету. Поэтому их корабль стачали наспех, из того, что было под рукой, и оснастили оборудованием, собранным также второпях, за каких–то две мегасекунды самое большее.
Хаим считывал показания датчиков высоты и скорости по приборам, которые никогда не калибровались для измерений с секундной точностью, а кораблик выдавал шестьсот метров за секунду. Он потеющими руками хватался за приборную доску, сражался с собственным внезапно увеличившимся, непривычным весом. Митили опускала их, ориентируясь на сигнал радиомаяка, от обзорного экрана толку не было никакого — мешали пламенеющее сияние ракетных двигателей и острый угол спуска. Каждый раз, когда их отклоняло или вовсе сметало с предпочтительной траектории устрашающим противовесом незримой атмосферной турбулентности, Митили испускала сдавленный вздох или хриплое ругательство.
На высоте тысячи метров над планетой она дала финальный импульс. Хаим заговорил громче, чтобы заглушить рычание ракет:
— Шестьсот метров, двадцать метров в секунду. Пятьсот метров… — Тяга еще выросла. — Четыреста метров, восемнадцать метров в секунду. Триста метров… Двести… Сто метров, десять метров в секунду…
Митили снова дала тягу, и тут же скорость спуска стабилизировалась.
— Пятьдесят метров, десять метров в секунду. Сорок метров… Тридцать… Двадцать метров… Митили, мы…
Она вывела двигатели на полную, и ускорение в десять метров за секунду в квадрате вдавило Хаима в кресло. Обзорный экран был слеп от пыли. Корабль дернулся, шум поглотил слова, вибрация заставила зубы истошно застучать.
— …слишком быстро!
Столкновение — в некотором смысле кульминация навыворот — встряхнуло его. Митили отключила двигатели, и спустя несколько секунд воцарилась тишина. Он поморгал, вглядываясь в экран, где продолжали кружиться серые вихри, поёрзал в кресле, ощущая непривычно сильную хватку гравитации.
— Мои поздравления… — он рассмеялся и тем сбил себе дыхание. — Это… планета… а я… за все время спуска… ни единого снимка!
Опа обмякла в кресле и торжествующе рассмеялась вместе с ним.
— Если б ты снимал вместо того, чтобы мне помогать как штурман, нам бы сейчас беспокоиться было не о чем.
Он покачал головой.
— Как… благородно с твоей…
И попытался передать ей прикосновение глазами. Она встретила его взор, продолжая улыбаться.
* * *
— Это мне кажется или тут и вправду стало холодновато? — Д'Артаньян смотрел, как застывает влага его дыхания следом за сказанными словами. Скафандр его тяготил, движения получались неуклюжими, как в свинцовом фартуке. Позади раздраженно пыхтел Сиаманг.
— Это тебе не кажется; атмосфера похожа на воду в том отношении, что отнимает тепло у корпуса. — Митили массировала руки и глядела на экран. — Инженеры Сиамангов нечто в этом роде и предсказывали.
![]()
Хаим увидел купол заброшенной экспериментальной станции — почти в километре от места посадки через приполярную равнину; несколько ближе громоздилась неуклюжая глыба старательского корабля. Нам обоим повезло справиться с посадкой лучше ожидаемого. А там, у невероятно далекого горизонта, что–то вроде запыленного сугроба с широкими неглубокими кратерами: южная полярная шапка Второй планеты. Он задумался о неисчислимых природных ресурсах этого мира, но тут же вспомнил, что все они сложены на дне гравитационного колодца.
— Рыжий, давай. Камеру тащи и ластами шевели. Мы ведь за этим и прибыли, верно? — Голос Сиаманга выражал нетерпеливый оптимизм. Хаиму полегчало; хотелось верить, что деловые переговоры в исполнении Сиаманга на камеру будут выглядеть лучше его частной жизни.
