этого становилось легче. Его голос вообще странно действовал на пчел, людей и, как выяснилось, на меня: рядом с ним даже открытый улей казался не началом моего героического конца, а частью нормальной рабочей жизни, где все знают свои обязанности, кроме одной практикантки.
Я рискнула наклониться ближе, посмотреть на соты и блеск меда в ячейках. Это было красиво. Воск пах теплом, дымарь отдавал сухой травой, пчелы двигались по рамке густой живой волной, и я уже почти почувствовала себя причастной к великому, когда одна особо любознательная пчела каким-то невозможным образом не просто села на сетку, а юркнула под нее. И села мне на нос.
Мир остановился. Сначала я даже не поверила, что это правда, потому что сетка, между прочим, должна была защищать, а не работать гостеприимной дверью для полосатых медовых хищников. Но пчела сидела именно на моем носу и щекотала меня своими тонкими лапками. Я замерла так резко, что у меня свело плечи, а спина стала прямой, как у студентки перед деканом. Нос тут же зачесался. Даже не просто зачесался, а решил устроить прощальный концерт. Потому что нос — орган с дурным характером: стоит на него сесть представительнице вида, способного ужалить тебя в центр лица, как он внезапно вспоминает все зудящие возможности, выданные природой.
— Михаил Анатольевич, — прошептала я, стараясь не шевелить губами, носом, глазами и вообще ничем, что могло бы испортить мне внешность на ближайшие пару недель. — У меня внутри гость. И мне кажется, она настроена не очень дружелюбно.
Он повернулся, увидел, и вмиг стал таким собранным, что я почему-то перестала даже моргать. Михаил поставил рамку на место, коротко велел мне не двигаться и подошел ближе. Настолько близко, что через сетку и собственное косоглазие на пчеле я заметила золотистую пыль на его рукаве, темные волоски на запястье, спокойную складку у рта и карамельные, теплые, с янтарными искрами на солнце, глаза. В них хотелось смотреть вместо дневника практики, отчета, методички и всего аграрного университета вместе взятого.
— Дышите ровно, Пчелкина, — сказал он тихо, наклоняясь ко мне. — Она залетела снизу, сетка у воротника чуть отошла. Сейчас выпущу. Только не дергайтесь, не пытайтесь ее сдуть и не смотрите на меня так, будто я сейчас буду проводить хирургическую операцию на вашем носу.
— А что, нет? — прошептала я почти без звука. — Я уже мысленно подписала согласие на вмешательство. Только предупредите маму, что я до самой смерти держалась как герой.
— Вы не умрете. Максимум, получите зачет по выдержке.
— Мне бы зачет без отека на лице. У меня лицо одно, запасного университет не выдавал.
Он поднял руку, осторожно придержал край моей сетки у подбородка и другой рукой медленно ослабил застежку на вороте. Я стояла как вкопанная, хотя внутри у меня все носилось кругами, размахивая белым флагом. Его пальцы работали аккуратно, уверенно; большие, загорелые, с короткими ногтями, они проходили совсем рядом с моей шеей, и от этого стало жарко уже не только из-за пчеловодной куртки. Пчела на носу шевельнула лапками. Я издала тонкий писк.
— Тихо, — сказал Михаил, и в этом тихо было столько власти и уверенности, что я послушалась и даже возражать не стала. — Я сейчас.
Он чуть оттянул сетку снизу, создав маленькую щель, и мягко провел ладонью сбоку, заставляя пчелу сдвинуться. Та, видимо, решила, что инспекция завершена, поднялась с моего носа, сердито прожужжала прямо перед моими глазами и вылетела наружу. Я выдохнула, отступила на полшага и тут же запнулась о неровную землю. Дальше все произошло быстро: мир качнулся, я взмахнула руками, перчатка задела Михаила за предплечье, а его ладони легли мне на талию и спину, и пригвоздили к его широченной груди.
Ладони у него были огромные и горячие. Одна прижимала меня между лопаток, вторая держала за бок.
— Цела? — спросил он, не отпуская меня.
Я подняла глаза. Его лицо оказалось близко, борода отбрасывала тень на щеку, а карамельные глаза смотрели так внимательно, что я не находила слов, чтобы ответить. Он тоже молчал. Вокруг нас кружили пчелы, лениво, деловито, будто для них это была обычная рабочая сцена: улей, дымарь, соты и одна практикантка, которая сейчас потеряет сознание не от ужаса, а от того, как на нее смотрит пасечник.
— Кажется, — сказала я наконец, и голос получился подозрительно хриплым. — Только мое достоинство получило легкий ушиб.
— Достоинство держалось хорошо.
— Оно старалось. Внутри оно лежит лицом вниз и просит меда.
Уголок его губ дрогнул, но взгляд не отпустил. Я вдруг поняла, что он все еще держит меня, да и я сама не спешу выбираться из кольца теплых и сильных рук. Пчелы жужжали вокруг сетки, солнце грело плечи, нос все еще помнил пчелиные лапки, а сердце билось так, будто собиралось выпрыгнуть прямо ему в ладонь и сдать меня с потрохами. Щеки вспыхнули, ладони вспотели еще сильнее, и я, чтобы окончательно не превратиться в розовую пышную свечку из воска, сделала шаг назад. Михаил сразу отпустил. Спокойно, бережно, будто все это время только и ждал, когда я сама решу отступить.
— Спасибо, — сказала я и поправила сетку, хотя поправлять там уже было нечего. Просто рукам срочно требовалась деятельность. — За спасение носа. Я внесу это в отчет как важное мероприятие по сохранению лица практиканта.
— В отчет лучше внесите, что сетку надо застегивать плотно.
— Жестоко, но справедливо. Хотя формулировка «руководитель мужественно спас студентку от пчелы-диверсанта» звучит куда интереснее.
— Для университета оставьте первую версию. Вторую можете рассказать Зое.
— Зоя, боюсь, сама добавит подробностей, и к вечеру вы уже будете сражаться за мой нос с роем размером с трактор.
Михаил наконец отступил на шаг и снова стал тем самым Медвежичем, который знает, где рамки, куда ставить дымарь и как не дать практикантке умереть от стыда среди ульев. Но теперь что-то уже изменилось. После его ладоней на моей талии, после карамельных глаз в двух сантиметрах от моей паники, после того, как он держал меня так, будто я что-то хрупкое и важное, пасека вокруг стала немного другой. Или это я стала другой, раскрасневшаяся, взмокшая и с внутренним протоколом: «Пчелкина, держи лицо, ты приехала учиться, а не залипать на бородатых, красивых, мужественный, сильных пасечниках».
Мы продолжили работать, хотя после пчелы под сеткой я стала застегивать ворот так тщательно, будто была не на пасеке, а в открытом космосе. Я подавала рамки, держала дымарь, записывала количество осмотренных семей, пару раз перепутала «расплод» и «прополис», но Михаил терпеливо поправлял меня и
