как возвращается знакомый, едва сдерживаемый гнев. В этот момент это почти успокаивает. Ей нужно напомнить, где её место здесь. Она должна помнить, кто здесь главный. Она не может просто так врываться ко мне в душ и оставаться безнаказанной. Если Дин не хочет держать свою питомицу в узде, то, возможно, он её не заслуживает. А если он не может, что ж, тогда, возможно, ему вообще не стоит заводить её.
Я шагаю по коридору к комнате Афины, всё ещё кипя от злости, намереваясь схватить её и утащить вниз для какого-нибудь наказания. Я пока не уверен, какого именно, но подумаю об этом по пути или, может быть, выбор должен быть за Дином… Да, это звучит примерно так. В конце концов, он ее хозяин.
Когда я спускаюсь в комнату Афины, я вижу, что её дверь приоткрыта, и это заставляет меня рассмеяться про себя. Она явно сошла с ума, если даже больше не закрывает за собой дверь. Кем она себя возомнила, киплю я, распахивая дверь до конца, как раз в тот момент, когда слышу тихий стон, и…
Я останавливаюсь как вкопанный, разинув рот от шока при виде того, что вижу на кровати.
Афина лежит там с голой задницей поверх пухового одеяла, ей рука зажата между ног, пальцы яростно теребят клитор, одна рука играет соском, и она снова тихо стонет, её красивые, полные губы приоткрыты, когда она задыхается от удовольствия.
Этого достаточно, чтобы даже мой недавно опустошённый член снова встал во весь рост.
Я стону, поправляя свой уже ноющий член в спортивных штанах, и Афина снова вздыхает, её бедра приподнимаются над кроватью, когда она быстрее трёт свой клитор. Это напомнило мне о более насущной проблеме: во-первых, я пришёл сюда, чтобы схватить её и наказать, а во-вторых, ей ни хрена не позволено кончать самой.
— Что, черт возьми, ты делаешь? — Рычу я, осознавая, что задаю ей этот вопрос уже второй раз менее чем за час, и она замирает, всё ещё держа руку между бёдер.
Это что, чёртова улыбка, которую я вижу на её губах? Конечно же, я почти уверен, что вижу, как слегка подёргиваются уголки её рта, как будто она сделала это нарочно. И, думая об этом сейчас, я вижу признаки, указывающие на это: дверь оставлена открытой, она обнажена на кровати, играет сама с собой, просто ждёт, когда кто-нибудь из нас подойдёт и застанет её за бунтом.
— Что? — Спрашивает она почти невинно, её глаза широко раскрыты и всё ещё слегка затуманены желанием.
— В контракте сказано, что тебе не разрешается этого делать, — резко говорю я ей. — Я знаю, ты читала это, Афина, не прикидывайся дурочкой.
Она смеётся. Она на самом деле чёрт возьми смеётся.
— Контракта больше нет, — говорит она, лениво водя пальцем по своему клитору. — Дин выиграл, помнишь? А если он выиграл, то нет ни контракта, ни игры. И он лично не говорил мне, что я не могу мастурбировать, так что... — она пожимает плечами. — Я возбуждена. И я хочу кончить?
Я смотрю на неё, не веря своим ушам.
— Что, черт возьми, на тебя нашло? — Требую я. Я думал, что потеря её девственности, особенно с Дином или со мной, сломает её. Сделает её более кроткой, более послушной, как только одному из нас удастся вставить в неё свой член, потому что нам удалось забрать последнее, что принадлежало ей.
Но теперь я вижу изъян в игре. Мы её не взяли. Она сама выбрала, кому её отдать, и это дало ей завышенное представление о своей власти в этом доме.
— Точно не ты, — говорит она, и теперь даже не пытается скрыть улыбку. Она скользит пальцами по бокам своей киски, раздвигая складочки. — Но тебе бы этого хотелось, не так ли, Кейд? Ты бы хотел быть внутри меня прямо сейчас. Я вижу, какой ты возбуждённый, хотя ты кончил на меня всего пятнадцать минут назад. Должна ли я сказать об этом Дину? Должна ли я рассказать ему, как ты дрочил на его маленького питомца?
Её рука замирает, и она снова смеётся.
— Если ты хочешь сохранить тот старый контракт, Кейд, то это, должно быть, означает, что ты не принимаешь победу Дина. Это, должно быть, означает, что ты хочешь продолжать играть в эту игру.
Я так зол, что всё, что я вижу, — это красный цвет.
— Убери свои грёбаные руки от себя, малышка, — рычу я. — Тебе запрещено получать удовольствие, которое мы не хотим тебе доставлять.
К моему удивлению, она подчиняется. Но она всё ещё чертовски улыбается.
— Это, должно быть, означает, что игра всё ещё продолжается, — говорит она, пожимая плечами. — Если ты думаешь, что можешь мной командовать, значит, я не принадлежу Дину.
Я в два прыжка пересекаю комнату, перегибаюсь через кровать и хватаю ее за плечи. Афина издаёт тихий, удовлетворённый вскрик, когда я тащу её обнажённую по кровати, заламываю ей запястья за спину, и в том одеянии, как в тот день, когда она родилась, направляюсь к лестнице таща её. Джексон выходит из своей комнаты как раз вовремя, чтобы посмотреть шоу, и замирает, уставившись широко раскрытыми глазами на нас с Афиной.
— Кейди, какого хрена...
— Позови Дина, и встретимся в кабинете, — рычу я. — Сейчас же!
— Ладно, ладно. — Джексон поднимает руки вверх. — Чёрт возьми, у всех сегодня грёбаное плохое настроение.
Афина не издаёт ни звука протеста, пока я тащу её вниз по лестнице, распахиваю двери кабинета и втаскиваю её внутрь. Она приземляется на четвереньки во второй раз за это утро. У меня перед глазами внезапно возникла картина, как я стою на коленях позади неё, опускаю её на дорогой ковёр и вгоняю свой член в её раскрасневшуюся, набухшую киску. Я вижу, как её губы выглядывают между бёдер, розовые и влажные от возбуждения, и у меня так болезненно встаёт, что я едва могу ясно мыслить.
Мне нужно, черт возьми, потрахаться. Но после той маленькой стычки с Уинтер, когда я даже не смог удержать член в её гребаной заднице, я не знал, что делать. Уинтер следовало бы держать язык за зубами, но не каждая девушка в этом кампусе так хорошо знакома с могуществом древних семей Блэкмура, как она. Её семья была одной из первых, кто поселился здесь после основания города. Они хорошо осведомлены об иерархии и о том, как следует обращаться с сыновьями-потомками основателей.
Позади меня открывается дверь, и я слышу, как входят Дин и Джексон. Джексон
