менее абсурдной для практики.
— Чтобы улучшить жизнь народа, надо сначала улучшить жизнь народа, — с горечью проворчал я, вставая и пиная обломок кирпича. — Замкнутый круг, твою мать. Змея, кусающая себя за хвост.
Я пошёл обратно к УАЗу.
Получается, что мегалит хотел, чтобы я стал не просто почтальоном. Он хотел, чтобы я стал инженером человеческих душ. Социальным работником с магическим уклоном. «Иди и сделай их счастливыми».
Счастья, всем, даром, и чтобы никто не ушёл обиженным?
— Дать им смысл… — передразнил я безмолвный камень вышагивая по камушкам, устилавшим дорогу между корпусами. — Где я тебе его возьму? В посылке с «AliExpress» он не приходит.
И в то же время я понимал, что спорить с ним бесполезно. Мегалит не торгуется, он не бизнесмен, не торговец.
Хочешь чистое озеро и цветущий сад? Сделай так, чтобы баба Маня улыбалась, а местный алкаш Вася нашёл работу и бросил пить.
С другой стороны, я рано начал грустить. Завод Макс восстановит, это профиль клана «Бобры» — строительство, рабочие места и деньги. Само по себе уже даст мощный импульс. Но и сидеть ждать у моря погоды не стиль водяного. Я сам создаю течение и управляю водоворотами.
Я сел в «Буханку», завёл мотор, размышляя над тем, что помимо работы почты надо бы исполнить свой новый и странный функционал: быть добрым волшебником в стране хронической депрессии.
* * *
Сумка на соседнем сидении напомнила мне о том, что работу почтальона никто не отменял и надо отвезти сторожу на Пескоскладе очередную бандероль, так что я повернул не к дамбе, а в поля.
Дорога вилась, справа поле, слева поле. Впереди, кстати — тоже поле. Полей в Краснодарском крае много.
Местами поля были убраны, а местами убраны и даже вспаханы, показывая жирный и щедрый на урожай чернозём. Где-то вдали проплывали редкие лесополосы, стоящие как солдаты в зелёных шинелях, охраняющие поля от эрозии.
Что в бандероли, я не знал, но судя по форме и весу, это были либо новые запчасти для самогонного аппарата, либо многотомник «Дозора» Лукьяненко.
«Буханка» шла мягко. Японская подвеска сглаживала колдобины полевой грунтовки, я расслаблено держал руль одной рукой, наслаждаясь анатомичным креслом и думая о словах Мегалита.
«Уровень счастья». «Исправить судьбы».
Легко сказать камню, который лежит в земле тысячи лет. Для него люди — это муравьи, бегающие по поверхности. А мне с этими муравьями разговаривать, среди них жить.
Да и вообще счастье — понятие эфемерное. Для кого-то счастье — это миллион долларов, а для дяди Толи — коньяк.
Миллиона долларов у меня для всех нет, коньяк не всем интересен. Да и как их привести к общему знаменателю?
Взгляд скользнул по привычному пейзажу и зацепился за «неправильно».
Иногда есть какой-то элемент в картине, который в ней выглядит неестественно, выбивается, как мобильник в руках эльфа в Средиземье.
Среди убранного невспаханного поля шёл человек.
Я сначала подумал — цапля. А цапли так-то по полям тоже не ходят, у них специально обученные крылья есть.
Под ярким, щадящим в это время года солнцем, в десяти километрах от ближайшего жилья, по полю шла девушка.
Причем двигалась она не как грибник или там, турист.
Она шла медленно, временами останавливаясь, чтобы потрогать сухой стебель репейника или просто посмотреть в небо.
То, что как лакмусовая бумажка показывало, что ты смотришь на нечто неестественное — она была в одной ночнушке.
Я моргнул, проверяя, не мерещится ли мне, но нет, мне не показалось.
Ещё и на ногах ничего нет. Она была, мать её, босая!
— Твою ж дивизию, — пробормотал я.
Я крутанул руль, съезжая с грунтовки прямо в поле. Широкие шины легко скользили по полю, машину пару раз качнуло.
Я направился наперерез странной фигуре.
Она даже не повернула головы на звук мотора. Продолжала свой странный, сомнабулический танец с травой.
Я остановился метрах в пяти от неё. Заглушил двигатель. Вышел из машины, громко хлопнув дверью, специально, чтобы привлечь внимание.
— Девушка! — крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но не агрессивно. — Уважаемая! Что у Вас случилось?
Она замерла. Медленно, словно во сне, повернулась ко мне.
Исходя из самой этой ситуации, я боялся увидеть безумный оскал наркоманки. Или слезы жертвы насилия.
Но взгляд был, вопреки тому, что она стояла босая посреди поля, нормальным.
У неё были светло-карие глаза, светлые как чай из ромашки. Светло-русые волосы, растрёпанные, но чистые, рассыпались по плечам. На носу и щеках россыпью золотистых точек лежали веснушки.
И она улыбалась.
Улыбка была мягкой, блаженной, абсолютно неуместной здесь, посреди осеннего поля. Так улыбаются дети, когда видят красивую бабочку, или святые на иконах, которые уже поняли что-то такое, чего нам, грешным, не понять никогда.
— А? — она посмотрела на меня с искренним любопытством.
В этом «А?» не было испуга. Только лёгкое удивление, словно я был говорящим кроликом в сказке про Алису, внезапно выскочившим из норы.
Я понюхал воздух. Алкоголь? Нет, чисто. Никакого шлейфа.
Наркотики? Зрачки нормальные, реагируют на свет.
Но при этом она явно не осознавала, что делает на поле и почему.
— Как Вас зовут, девушка? — спросил я, подходя ближе.
Она нахмурила лоб, и между бровями залегла трогательная морщинка. Веснушки дрогнули.
— Что-то не соображу, молодой человек, — ответила она.
Голос был тихим, мелодичным, правильным. Так говорят молоденькие учительницы литературы или библиотекари. Без деревенского говора, без сленга.
— Не сообразите? — переспросил я осторожно.
— Да… — она оглядела себя, словно впервые увидела свою ночнушку, свои босые ноги. Но ужаса это у неё не вызвало, только лёгкую досаду. — Я не помню, как меня зовут. Странно, правда? Вертится на языке… Как будто слово забыла. И где я — тоже не понимаю. И кто я… и вообще.
Она развела руками. Жест был таким беспомощным и обезоруживающим, что мне стало её жаль. По-настоящему. Не как существу, обязанному блюсти порядок, а просто как мужчине.
— Вам нужна помощь? — спросил я. Глупый вопрос, скорее формальный. Нельзя причинять добро без согласия, даже если очевидно придётся помогать.
Она посмотрела на «Буханку», потом на меня. Взгляд её на секунду стал чуть более осмысленным.
— Да, пожалуй, мне действительно нужна помощь, — кивнула она серьезно. — Вы очень любезны. Меня бы… меня бы в милицию отвезти. Там разберутся. Помогут.
Я обратил внимание что она сказала «милиция», но не придал этому значения. Чего
