на лице.
– Не станешь меня отговаривать?
В этот раз он удивился и непонимающе взглянул на свою госпожу.
– Пойми правильно, я считаю, что боги не имеют права диктовать нам свои правила. Мне и моему ребёнку суждено править Эстерионом, и я сделаю это, несмотря ни на что.
– Богам это может не понравиться.
– Тогда я убью всех и каждого, кто посмеет мне помешать. Ты со мной, Аксель?
Она манипулировала, зная, что дёргает правильные ниточки – те, которые отзываются и в его душе.
В тот вечер бог Войны был с ней, защищая и следуя её плану. В тот вечер он принял на себя часть проклятья, чтобы спасти узурпаторшу. Он закрыл Килиан от Амарии, позволив богине вырвать его сердце. Килиан боялась, что он обвинит её в случившемся, но юный бог только сильнее взрастил желание отомстить, что было ей на руку.
Килиан провела пальцами по коже, стирая остатки пепла, но вместо этого размазала его ещё сильнее. Частица её. Малая, но живая. И всё внутри неё сжалось в один пульсирующий гнев.
– Они все заплатят за твою смерть.
Забвенье
Ласковые руки матери перебирали мои тёмные пряди, пока я лежала у неё на коленях. Нежный голос разливался по комнате, когда она пела какую-то незнакомую песню, простую, с едва уловимым мотивом, будто из древних времён, где не существовало страха, боли и войны.
Я не знала этой мелодии, но сердце отзывалось на каждую ноту, будто оно помнило… помнило лучше меня. Помнило колыбель, руки, запах её кожи, шорох шёлка, когда она склонялась надо мной, как в те времена, которых давно не существовало.
– Тихо… – прошептала она, наклоняясь ближе. – Всё хорошо, девочка моя.
Я не смела пошевелиться. Лежала, боясь открыть глаза и спугнуть этот хрупкий покой, который казался неправдой. Что-то внутри шептало, что это не может быть реальностью. Но тело отказывалось слушать. Оно жаждало этого тепла, этой ласки, этого ощущения дома, которого мне так не хватало. Я прижалась щекой к её бедру, как когда-то в детстве, тогда, когда ещё верила, что любовь может быть вечной.
– Ты была такая уставшая, – продолжала она, перебирая мои волосы. – Всё время сражалась, всё время бежала… Почему ты не остановилась раньше?
Слова проникали прямо в сердце. Они отзывались гулом в пустоте, наполняли грудь сладкой, разъедающей тоской. Я хотела заплакать, но слёз не было. Только бесконечная тяжесть и непонимание: где я? Что происходит?
– Мам… – одними губами прошептала я. – Это сон?
Руки не остановились. Голос стал ещё мягче, почти невесомым:
– А разве важно? Здесь ты можешь быть со мной. Здесь тебя никто не тронет. Ты же устала, Фьори. Очень устала. Останься.
Останься.
Это слово прозвучало как приговор. В нём была такая манящая тишина, что я почти поддалась. Почти поверила, что могу остаться в этом уюте навсегда. Забвение было сладким, как мёд. Оно не требовало решений. Не требовало боли. Не требовало выбора.
Но где-то в глубине что-то всколыхнулось. Голос. Тонкий, далёкий, едва различимый. Не зовущий, нет… предупреждающий. Как слабый шорох листа, как дыхание, пробивающееся сквозь толщу сна: это не может быть она.
Я не успела поддаться голосу разума, потому что дверь в покои открылась, впуская высокого голубоглазого мужчину и… Катерину.
– Папа?! – ноги сами понесли меня к нему, а руки потянулись для объятий. Таких долгожданных и желанных.
Король Дарий – мой отец – был так величественен и красив, что я замерла, разглядывая его лицо. На его лице засияла улыбка, та самая, которую дарят тем, кого любят всем сердцем.
– Доброе утро, моя заря. – Крепкая рука отца легла на макушку, нежно поглаживая волосы. – Ты выглядишь взволнованной. Всё в порядке?
Я не могла найти слов, чтобы ответить. Взгляд постоянно метался от матери к отцу, не веря в реальность происходящего. Их не было в моей жизни. Я не знала, как они выглядят, но здесь и сейчас это не было важно, потому что они были реальными. Такими, какими я себе их представляла… Вот только вспомнить, где и когда представляла, я не могла.
Жизнь принцессы Эстериона не была лёгкой, но присутствие родных придавало сил. Я росла в любви и заботе. Даже в те моменты, когда детское любопытство противоречило родительской опеке, мать и отец не позволяли себе даже повышать голос.
Придворные были от меня без ума, но что-то внутри постоянно сопротивлялось их улыбкам, напоминая, что они могут быть неискренними. Я не знала, что такое предательство, но взращивала в себе стену, не подпуская никого, кроме близких.
Хотелось верить, что всё это – правда. Что это не сон, не иллюзия, не забвение, а воспоминание, возвращённое мне как награда за боль. Я снова была той девочкой, которой не нужно сражаться, убивать, выбирать между собой и чужими жизнями. Здесь меня просто любили. Просто ждали. Просто были рядом.
Откуда в моей голове вообще рождались мысли, что это может быть неправдой, я ответить не могла. Но, засыпая каждый раз в королевских покоях, думала о том, что проснусь в другом мире, где всего этого нет. Там есть что-то другое, чего я больше никогда не хочу знать, что-то тёмное и очень опасное.
Просыпаясь в том же месте, я каждый раз улыбалась тому, что мои опасения напрасны. Я – принцесса Эстериона, мои родители живы, а королевство процветает.
Катерина села на подоконник, поджав ноги, как в детстве. Её лицо сияло, и она лукаво подмигнула мне. Мы только что сбежали с уроков этикета, наплевав на строгую преподавательницу, что носилась по коридорам, высоко задрав подол своего объёмного платья. Улыбка сама расплылась на моих губах, я засмеялась, кажется, впервые за целую вечность. Этот смех отозвался в стенах покоев как музыка, о которой я уже забыла.
– Здесь хорошо, правда? – спросила сестра, отвернувшись к окну.
– Ещё бы! Мама, папа, ты и я – что ещё надо? – подойдя ближе и уперев руки в подоконник, спросила я в ответ.
– А как же борьба, Фьори?.. – голос сестры изменился, стал тише.
Я нахмурилась. Сердце сбилось с привычного ритма.
– Какая ещё борьба? – рассмеялась я, но смех прозвучал неуверенно. – Мы… мы же дома, Кати. Всё же хорошо.
– Правда? – она повернула ко мне голову, и в её глазах вдруг сверкнуло нечто… чужое. – А ты уверена, что это – твой дом?
В горле образовался болезненный комок. Хотелось закричать,
