кинопленке, сохранившей старую семейную кинохронику.
Со спины к военному подошла женщина, обняла его за плечи и с беспокойством стала всматриваться в отражение, как будто пытаясь угадать, что ждет их в зазеркалье будущего. Ей около пятидесяти лет, черты ее будто бы знакомого лица красивы, подвижны и приятны. Впрочем, видно, что женщина с трудом сдерживает эмоции.
И все-таки почему так тревожит неясность черт военного, стоящего рядом? Кто этот человек? Кажется, проще спросить. И когда он решается задать вопрос, внезапно всех накрывает ослепительная вспышка, ударная волна и резкая боль в голове. Он понимает, что умер.
* * *
Окно современной больничной палаты было зашторено роллетом из светлого полотна. Свет и тень ритмично день за днем сменяли друг друга на лице молодого мужчины, неподвижно лежащего на медицинской кровати-трансформере. Небритая щека, кислородная маска, ровные вдох и выдох, раствор в капельнице. Из размеренной неторопливости больничного уклада выбивалась разве что возросшая активность прикроватного кардиомонитора, внезапно проснувшегося от зашкаливающей частоты пульса пациента и теперь беспокойно подающего сигналы тревоги.
* * *
Он снова видел сон. Значит, он не мертв. Логично. Он оказался в темном коридоре, едва освещенном раздражающим глаз мерцающим светом люминесцентной лампы. Облупившиеся темно-зеленые стены с остатками побелки поверху выдают казенное учреждение. Он уже видел этот жуткий сон. Сердце бьется быстрее в предчувствии ранее виденного, но каждый раз неизбежно повторяющегося события. Повторяется все и теперь. Мучительная необратимость появляется из-за угла в образе семилетней девочки – почему-то именно семилетней (это важно, но почему – он забыл). На ней красное платьице с белым воротничком и синие сандалии, надетые на белые носочки. Девочка крепко прижимает к груди игрушечного медвежонка. Она испугана. Движения ее, к ужасу ее самой – и он этот ужас чувствует! – замедляются, как в психоделическом триллере. Стены коридора оживают и начинают медленно надвигаться на девочку, она хочет убежать, но не может, и тогда она начинает кричать:
– Ма-маа! Маа-мааа!
Он хочет помочь ей, но словно парализован, воля и тело превратились в вату, он обездвижен. Девочку не спасти, ей страшно:
– Маааа-мааааааа!
Детский голос становится мучительным гулким эхом бесконечных подвальных коридоров. Он кусает губы в кровь, чувствуя ее соленый вкус. Это дает ему силы преодолеть охвативший его паралич. Он и испуганное плачущее дитя возобновляют движение навстречу друг другу, но одновременно с этим ускоряется и движение мрачно-зеленых стен, пожирающих последнее свободное пространство. Лопающаяся с треском штукатурка отлетает от стен шрапнелью, угрожая покалечить двух живых существ. Мерцание люминесцентной лампы теперь совпадает с биением его сердца. Девочка совсем рядом, она протягивает ручку, моля о помощи. Но ход событий не изменен. Сон повторяется вспышкой и взрывом. Звук обращается в звенящую тишину контузии. Он понимает, что опять умер…
* * *
Врач и медсестра суетились возле пациента, пытаясь снизить высокий пульс и давление.
– Возможно, результат адаптации организма к новому препарату, – рассуждал вслух доктор. – Незначительный побочный эффектик. Нам не нужно presto, нам нужно rallentando[24]. Сейчас мы его стабилизируем.
Глава 6
Бродский
Воротишься на родину. Ну что ж,
Гляди вокруг, кому еще ты нужен…
Иосиф Бродский
Он проснулся от чувства жажды. Нестерпимо хотелось пить, во рту и гортани – знойная высохшая пустыня. Опять Сирия? Ничего не помню. В ушах звон, как после контузии. Солнечный свет пробивается сквозь веки оранжевой мутной полосой. Слабость в теле, боль в голове. Руки, ноги в онемевшем бесчувствии. Опять ранен? Тяжело, легко? Лишь бы не в плену. Сколько пролежал под солнцем?
Кирилл, сцепив зубы, чтобы не застонать – кто знает, где он, не выдать бы себя, – осторожно повернул голову набок. Шея затекла и ныла. Дыхание громкое, со свистом. Лишь бы легкие не были задеты. Выдержал минуту, унял бой сердца и осторожно открыл слезящиеся глаза. Белый туман, все не в фокусе. Спокойно, брат, не впервой. Закрыл глаза, выждал. Открыл опять. Белая стена. Сознание и способность к анализу возвращались вместе с просыпающимся к жизни организмом. Понял, почему такое громкое дыхание и что тянет шею – кислородная маска. Он в больничной палате, и это прекрасная новость, а главное, определенность.
Повернув голову в другую сторону, сквозь уходящую пелену он стал рассматривать детали. Вот дверь в палату, на матовой поверхности которой тисненый логотип «Государственный фонд „Защитники Отечества“». Значит, в военном госпитале. Слава богу, свои. В окне – белое небо и покачивающиеся от ветра заснеженные верхушки деревьев. Значит, зима, и, получается, без сознания он провалялся около полугода? Как там ребята на фронте?..
Деятельная натура бежит унылой стабильности. А значит, нужно мобилизоваться и побыстрее отсюда сбежать.
Онемение рук и ног постепенно проходило. Минут через двадцать разминки в горизонтальном положении он снял слабой еще рукой кислородную маску, жадно и глубоко впустил в легкие воздух с типичным больничным привкусом. С трудом цепляясь за поручень, сел на кровати, вызвав тахикардию и ощущение полной обессиленности. Чтобы отвлечься от головокружения и подташнивания, сосредоточился на созерцании пейзажа за окном, который не таил никаких открытий. Традиционный вид на госпитальный парк, небоскребный остров Москва-Сити и многочисленные строительные краны как указатели неуемных девелоперских амбиций столицы.
Невесть откуда прилетевшая ворона уселась на ветку, осыпавшуюся комьями пушистого снега, и стала бесцеремонно наблюдать за сидевшим на больничной кровати человеком, поворачивая свою любопытную голову то левым черным глазом, то правым. Человеку такая бесцеремонность не понравилась, и он переключился на осмотр больничной обстановки. Добротная, светлая, вместительная палата с комфортной кроватью-трансформером, современнейшим прикроватным кардиомонитором, вероятно, китайским телевизором, удобными анатомическими креслами, приоткрытой раздвижной дверью, ведущей в уборную и душ, соответствовала уровню четырехзвездочного люкса. В качестве бонуса к комфорту на прикроватной тумбочке был замечен блок от «умного дома».
Кирилл посмотрел в зеркало, висевшее на двери, и увидел свое отражение: вроде такой же, только исхудавший и с бородой.
Военный человек живет приказом, а если приказывать некому, то приказы он отдает себе сам. Приказал встать – и встал. Отвыкшие от нагрузки ноги ожидаемо подкосились, и он, хватаясь за кровать, едва не рухнул на пол, если бы не вбежавший в палату врач, ошеломленный нежданным пробуждением пациента:
– Милейший, вам нельзя переутомляться! Ну-ка присядем.
Доктор перетащил в кресло повисшего на нем пациента и уселся напротив. Это был худощавый, немного сутулящийся мужчина лет шестидесяти, с пытливыми, но чуть безумными глазами, благородной сединой и подвижной мимикой. На кастинге кандидатов на роль сумасшедшего ученого-гения ему бы не было конкурентов.
– Вы очнулись!
