Я слушаю мамины мысли и впервые жалею, что не могу не слышать. Ну почему Я не как моя мама? Она же не слышит, что думаю Я или папа. Счастливая! Нет, Я на такие экстремальные уродства не соглашалось. В мечты пережить человеческий опыт и испытать его ощущения не входило погибнуть, не родившись, или провести жизнь полуовощем. Я рискнуло стать человеком, а не выкидышем или дауном. Придет же в голову надумать такое про своего еще не родившегося малыша! Мамаша – что вы делаете? Мысль материальна! И вы со всей безумной и бездумной силой дубасите свое такое беззащитное и хрупкое яйцо. Прекратите это хулиганство и думайте о прекрасном. Вот бы чисто по-человечески взять и заткнуть уши! Если б они только у меня были!
– Не допущу! Мой ребенок не родится уродом!
Ну, наконец-то! Первые умные слова за мое шестинедельное существование.
Но генотип – это еще не фенотип! Я знаю, что геном человека – это совокупность наследственного материала, состоящая из 23 пар хромосом. Структурные и числовые отклонения хромосом определяют врожденные пороки развития. Дополнительная тринадцатая – Патау, восемнадцатая – Эдвардса, двадцать первая – Дауна. Нехватка X-хромосомы – синдром Тернера. Однако синдром Тернера встречается только у плодов женского пола. А ген облысения работает только у мужчин. Генотип – наследственная основа, задает не конкретное проявление, а пределы, в которых может варьировать тот или иной признак. К тому же одни гены могут подавлять проявление других. Правда, могут и усиливать. Негомологичные гены. То, какие из них проявятся и как, называется фенотипом. Проще говоря, даже если в генотипе заложено уродство, ты можешь уродом не быть. В зависимости от внутренней и внешней среды развития и, конечно, удачи.
Мои гены громогласно призывают меня сохранять спокойствие. Словно опыт поколений предков заложил во мне стойкий иммунитет к панической нервозности и визуальным атакам ужасов генетических уродств. Слепую веру в хорошее. В отсутствие уродств. Особенно сейчас, когда моя нервная система развивается. На всем протяжении моего тельца скручивается засыхающим листом нервная трубка. Это нервные валики, приподнимаясь, образуют желобок. Замыкание переднего, т. е. головного участка слегка задерживается, поскольку в этой области валики более широкие. Конусообразная трубка получается пока. Быть ей моим спинным мозгом. Не спеша. Даже если маме за сорок. Даже если какой-нибудь мой предок подмешал в генотип уродств. Установка на удачу! Спокойствие и приятное времяпровождение.
Мои родители восстанавливают спокойствие с помощью телевизора. Перечислив все опасности моего развития и жертвы, которые им придется положить на алтарь моего рождения, оба родителя успокаиваются, уставившись в экран. Наконец-то мы все трое мыслим в унисон. Начало положено. Мы ожидаем хорошего. Трепещет пламя свечей. Разливается аромат корицы. Папа потягивает портвейн. Мама – чай из чабреца. Каждый согревает душу, следуя национальным традициям. Папа – по-английски, мама – по-русски. Я по-зародышевски присосалось к желточному мешочку. Мама доверчиво прижалась к папиному плечу. Папина рука обнимает ее, защищая от всех превратностей мира. Мы смотрим кино. Родители по телевизору, а Я – в их мыслях. В кино тоже все хорошо. Любовь. Роман. Красиво. Тепло.
Внезапно героиня впадает в кому. Она все еще любима, но уже обуза. Ее жаль, но хочется прекратить страдания. Безнадежность и бесконечность мучений угнетает, а жизнь должна продолжаться. Жизнь – движение вперед. Болезнь, беспомощность, уродство – досадный тормоз. Герой изо всех сил маскирует правду. Любовь обращается в унизительную жалость. Роман – в замаскированное приличием ожидание конца и приторно-ложные обещания счастья. Красоту замещает безобразность физических страданий разлагающегося заживо естества. Врачи предлагают герою отключить искусственную поддержку, но он призывает верить в лучшее. Слезы ручьем. Родители в возмущении. Я не верю мыслям родителей.
Бр-р-р! Спазм! Я в проруби. Беспощадные папины эпитеты загоняют меня все глубже под лед. Несчастный слабак, бесхребетный рохля, бесполезный романтик, безответственный тюфяк. Папа не понимает, осуждает и презирает. С его точки зрения забота о ближнем выражается не в бесконечных объятиях и поцелуях, не в слезах и романтических соплях. Забота – это принятие решений и действие. Особенно когда любимый человек страдает. Он бы без сомнений перекрыл кислород героине в коме. Принял бы на себя ответственность. Оглушенное папиной безжалостностью, Я пытаюсь убедить себя, что это просто бравада. Подавляет собственную сентиментальность слепой агрессией. Споткнулся на «фундаментальной ошибке атрибуции». Я знаю, что причины своих поступков люди склонны приписывать особенностям ситуации, а причины поступков других – их личным особенностям. И папа такой. Никого бы он на самом деле не убил. Орошал бы горькими слезами любимое лицо.
Иллюзорно оправдав и восстановив человечность папы, Я с надеждой бросаюсь отогреться сочувствием к маме. Размечталось! Ее сознание заполонено стенающими уродцами. Только теперь они молят об избавлении. От мук душевных и телесных. Все в слезах. Все в слезах. Мама спешит на помощь, крепко сжимая обеими руками рукоять сверкающего меча ответственности. Она поднимает его над головой, прищуривает глаза, глубоко вдыхает и, со свистом рассекая воздух, принимается за спасение страждущих. Внезапно перед ней я. У меня нет очертаний. Она меня не видит. Она знает, что Я здесь. Прямо перед ней. Я – урод. Я – урод в будущем. Меня ждут насмешки, неприятие, боль. Меч на секунду замирает в ее руках. Но только на секунду. В моей семье сердоболию и жалости места нет. Мое превращение в айсберг завершено. Я – сентиментальный артефакт.
Сто-о-оп! Я знаю, что забота – это комплекс действий, осуществляемый по отношению к какому-либо существу или предмету, нацеленные на его благополучие. Важно, что в любом случае заботящийся выполняет действия, необходимые получателю заботы. Но каким образом мне необходимо уничтожение? Очень запутано. Я знаю, забота способна ослеплять. Может, это про ответственность? По определению это специфическая для зрелой личности форма саморегуляции и самодетерминации, выражающаяся в осознании себя как причины совершаемых поступков. Это готовность выступать причиной изменений или противодействия изменениям в рамках этических норм на благо себя и окружающих. Опять приходим туда же. Где оно, мое благо? Я же – окружающий! Почему у моих родителей забота и ответственность сводятся к экзекуции предмета?
А что, если предмет, т. е. Я, все же урод? Генетика – процесс необратимый. Уговорам и утешениям не поддается. Что заложено, то и положено. Что скрывает мой генный код? На конце моего тела-трубки уже не три пузырька, а пять. К мозговым добавляются выпученные хрусталики моих формирующихся глазок. Это если генетика правильная. А если нет? А если дополнительные головы растут? И ничего не поделать. И не увидеть даже, пока не дозреет. А-а-а! У меня синдром Эдвардса, Тернера, Патау. Все сразу. В одном несчастном яйце. Это Я – человек-бублик, у которого шейный отдел позвоночника прирос к поясничному. Я поджимаю под себя сросшиеся хвостом ножки и подсовываю под них четырехпалые ладони. Спрятаться некуда. Я – в середине брезгливо любопытствующей толпы. Меня не хотят родители. Никто не хочет. Я само себя не хочу.
* * *Мне четыре недели. Мой организм в самом разгаре эмбриональной стадии формирования, однако выгляжу я как головастик. Уже не рыба, но еще не человек. До почетного титула плода мне еще пять недель. Закладывается основа скелетной, мышечной, кровеносной, пищеварительной, эндокринной, нервной и дыхательной систем. Появляются печень, поджелудочная железа и легкие. В области желудка образуется первая петля кишечника. По мне циркулирует кровь. Обратная сторона моего скоропалительного роста – исключительная уязвимость с высокими показателями заболеваемости и смертности. Статистика еще более омрачается грозящим мне убийством из гипертрофированного чувства заботы и ответственности моих родителей!
Глава 6
Выбери меня
Начало пятой недели из отведенных мне на преобразование в человека. Вся семья в панике. Мы боимся, что Я – генный мутант. Диагноз усложняется возрастом моих родителей, которым за сорок, и моим внешним видом зародыша амфибии, о котором родителям, к счастью, еще, видимо, не известно. Я испытало боль, но хочу, жажду наслаждения. Мы совершаем неустанные попытки определить мое будущее. Родители оперируют разрозненными фактами и сознательными надстройками, а Я – человеческой физиологией и генной инженерией. Они теряются в догадках и размышлениях, Я работаю, развиваясь изо всех зародышевых сил. Глядишь, и вырасту, пока они сомневаются. Обрету внешность, которую не стыдно показать. Посмотрят на меня, и не поднимется рука.
