кивнула.
— Ради… Хранителей, и Ехидины той…
— Е-хид-ны, — поправила Мява, закатив глаза.
— Е-хид-ны, да! — моргнула ещё раз женщина, и снова обернулась к наставнице.
Я-то стою рядом, опять-таки не успела убежать, и наблюдаю молча, чтобы не выдать себя. Хотя за хвост кое-кого дернула бы сейчас.
— Что же, ваша знахарка не справится? — уточнила матушка, и нахмурились пуще прежнего. Все же путь не близкий до Улейки, весь день на телеге добираться. А там ещё ждать, когда роды начнутся.
— Уехала она. Третий день как не воротилася из Уток. Ни слуху, ни духу. Тама лесник дитятку в лесу нашел, худущего. Ток ревмя ревёт, тятьку зовёт. Да все обшарили, а ни следа не нашли…
На этих словах, мы с Мявой переглянулись. Уверена, что и подумали об одном.
— А не рыжий ли тот ребенок? — спросила все же кошка.
— Белый. Как снег белый! Говорят, не наших краев. — Женщина развела руками, да опомнилась: — Так что, госпожа ве… знахарка, поможете нам? Некуда же больше бежать. Волнуюсь я за первенцев остолопа-то своего…
— Жди.
Ответила ей матушка, и развернувшись, отправилась за дорожной сумой. Не может она отказать в помощи. Хотя раньше, по пересудам в деревне я слышала, что отказывала всем, кто не по нраву. Добрее, говорят, стала. Но для меня-то она и была такой: доброй, хоть и строгой.
— Луча!
Донеслось из избушки, и я рванула туда, да в обход, чтобы не показать, что во дворе была, да слышала все.
— Где тебя носит, неугомонная⁈
— В огород собралась, прополоть хумари пора.
— Вот вымахала ты, Лучанка, а все такая же рассеянная, — проворчала наставница, сосредоточенно готовя необходимое на стол, а потом в суму укладывая. — Давно в огород сапоги выходные носишь, да юбку добрую?
Я только губу закусила, понимая, что опять оплошала.
— Так…
— Ладно, чудо непоседливое, поеду я в Улейку. Ты тут смотри, в приключения не лезь. Огородом вот и занимайся — все же безопаснее будет. И для тебя, и для деревни. Фамильяра своего научи, чтобы людей не пугала без необходимости…
— Да она же о Храните…
На меня посмотрели прищуренным глазом, и язык к нёбу присох.
— Так что это, ты из огорода услышала о чем твоя кошка речь вела?
Сложно передать словами, как я в этот момент себя ругала. Вот сдержанность моя, как заметила однажды Мява, видать осталась в родном мире, али в болоте том застряла. За что я сейчас и страдаю. Ведь уверена, как только матушка вернётся, так наказание мне и придумает за то, что обмануть пыталась. Эх!
— Ага, — кивнула я.
— Значит, слушай: отвар на печи стоит, который нужно будет, как луна взойдет, снять. Перельешь в тот вон горшок, добавишь настоя из синей бутыли, и веточку хумари. Завтра отнесешь Манишке. Скажешь: это последний. До дна используют когда, и достаточно. И будь осторожна, отвод глаз проверяй чаще.
Оставила матушка наставления, и уже вышла было из избы, как задержалась и добавила:
— Медальон мой возьми, когда пойдешь. Исказитель. От греха подальше.
И вышла, тяжело вздохнув.
А мне так вдруг тревожно стало. Не удержавшись, тихо шепнула ей в дорогу: «да поможет тебе сама хранительница, Ехидна».
Все наставления по поводу зелья я выполнила. И уже с рассветом бежала в сторону домика лесничего.
Деревня начала просыпаться: люди ходили по дворам, бряцая ведрами. Кто-то шел доить своих кормилиц, а кто-то напоить и выпустить животин на пастбище. Птицы сновали тут же, успевая распеваться, и подбирать крошки и незамеченное курами зерно.
На один из заборов вскочил сытый толстый кот и вальяжно потянулся, проводив меня взглядом. А вот заметив Мяву, тут же нервно дёрнул хвостом и навострил уши, принюхиваясь.
— Кажется, ты ему понравилась, — прошуршал мой скрипучий голос, искаженный матушкиным амулетом.
Мява только фыркнула, даже не обернувшись. Но голову задрала выше.
Подойдя к домику лесничего, я постучала пяткой по калитке — входить во двор не стала. Пару минут пришлось подождать, пока Манишка отнесла полный подойник в дом, а потом вышла ко мне.
— Доброго утра, госпожа Манишка. Вот, наставница передала, чтобы использовали это последнее зелье до дна. И на том хватит.
— Спасибо большое, Лучана! Сделаю, — согласно закивала женщина, тут же отходя в сторону. — Может зайдешь? Молочком парным напою. А то обратный путь не близкий.
— Спасибо вам, но нет. Тороплюсь я, — отказалась, припоминая слова матушки.
Поэтому задерживаться не стала, и сразу направилась обратно.
Дойдя до конца забора, услышала за углом разговор лесничего с мужиком из соседней деревни. Приходил он однажды, просил зелье от мелких ран, так как напоролся в лесу на гнездо диких пчел. Я остановилась как вкопанная, разобрав слова о найденных им следах. Они вернули меня на миг на ту поляну, по которой несколько лет назад катался серо-бурый ком шерсти.
— … Да нет же, волчий то след. Огромный, конечно, для этих саблезубых, но точно говорю — волчий! — Запальчиво говорил мужик, периодически жестикулируя.
— Несколько лет уж тихо. Я думал, сгинул окаянный… Соркай, ты уверен? Ой как не хочется повторения истории, — ответил вздыхая лесничий.
Это что же выходит? Выжил тот волк? Мишка… Ох! Даже думать больно о том, что мишка мог пострадать. Почему? Не могу объяснить даже себе, но все эти годы я верила, что он победил серого.
— Луча, ты чего? — спросила Мява, которая все это время молчала. — Ты что-то побледнела вдруг… Уж не прокляла ли тебя лесничиха⁈
— Тьфу ты! Мява, скажешь тоже, — проскрипела я, шагая вдоль деревни. — Помнишь… медведь тот… Он ведь победил?
— Ой чего вспомнила-то. Так. Ну-ка рассказывай, чего я пропустила, пока завтракала? — Кошка даже облизнулась, наверное вспомнив тот завтрак. Видимо, мышь попалась откормленная.
— Да разговор услышала. Говорят, следы волчьи видели в соседней деревне. Кстати!
— Нет! Даже не начинай. Никуда не пойдем, пока не прояснится все это. Не дай Хранители, опять столкнуться с тем зубастым!
— Ох и трусиха ты у меня, — вздохнула я, в общем-то не споря.
С серым, действительно, не хотелось бы встретиться.
Добрались домой быстро. Теперь уже позавтракала я. Потом пошла в огород, выполнять задания матушки. И что интересно, даже не заметила, как время к обеду приблизилось. А все потому, что мысли мои гуляли где-то в Медвежьем лесу, ведь руки выполняли заученную работу. Да я вообще часто так, пока делаю что-то монотонное, погружаюсь в свои мысли, переставая замечать окружающий мир.
На руку мне вдруг села черная бабочка, с красивой белой каемкой по кончикам крыльев. Тревожница. Примета есть в народе: тревожница на крыльях своих хрупких, носит
