на доске черный конь съел белого слона, прямо на глазах генерала, безликие солдаты исчезают в волнах, прекрасный сон, ему кажется, будто он ощущает грязь на берегу, запах тумана, утопленники, утопленники, утопленники, все уничтожены под водной гладью, а слон всё идет вперед, съедает черную пешку, всего лишь пешку, так мы не оттесним Врага, наступающую ночь, безликих солдат, генерал ставит себе мат — раз, два, ищет изъяны в своих рассуждениях и действиях противника, то есть в себе самом, а в его глазах тяжелые речные воды захлестывают шахматную доску, и он уже не знает, на что смотрит, острая боль пронзила правую орбиту, словно в нее вонзилась пика излишне яркого света, хотя в кабинете темно, кроме того, где-то в большом Дворце все время хлопает дверь, и стук пробуждает генерала, вытаскивает его из забвения, отрывает от фигурок, под гипнозом которых он находился до сих пор, генерал любуется доской и не видит расположения черных, белых, неразрешимая партия, как и все в этом чертовом Городе, говорит он, как и в этом бесконечном Отвоевании, хотя все уже должно было закончиться. И снова смутные черты полковника навязчиво лезут в голову, снова эта мысль, что он принес с собой беду.
Кстати, теперь, если подумать — раз уж генерал отвлекся, а шизофреническая партия не задалась, он спрашивает себя — зачем вообще нужен этот бедовый полковник, чем он вообще занимается в подвале, в районе кожевников, непохоже, чтобы от этого был хоть какой-нибудь толк, так как больше всего он сейчас нуждается в хорошем пинке, чтобы проснуться, решает генерал (какое ироническое замечание в адрес того, кто не спит), раз уж он не способен продемонстрировать результат, пусть Столица отправит другого специалиста, там-то полно кандидатов для допроса всяких вражеских ублюдков, думает генерал и ощущает прилив бодрости, чего не было уже долгое время.
С этой мыслью, глубоко вздохнув, генерал поднимает свое грузное тело и выходит из большого кабинета. В холле ни души. Слабый свет пробивается в высокие окна. Горчичный цвет, мандариновый цвет, охра, но эту охру, как и все остальные краски, быстро поглощает монохром, и весь Дворец погружается в равномерную серость, едва оттененную оранжевым — пестик шафрана, в мгновение ока поглощенный пеплом.
Генерал звонко шагает по мраморному полу. Обезглавленный бюст притягивает его взгляд: какое ужасное зрелище, генерал до сих пор этого не осознавал, словно статую командира оставили здесь в назидание, в напоминание всем, что люди, владыки, режимы проходят — всего лишь проходят — и рушатся и то, что случилось с ним, может произойти с каждым. Что даже генерал падет однажды, рано или поздно, в нем будет не больше жизни, чем в этой мраморной обезглавленной подставке, вот послание, которое, кажется, посылает ему увечный бюст, генерал пристально смотрит на него, не может оторвать глаз, его, словно магнитом, манит, сильными чарами, черной магией, охровой магией, мандариновой магией, шафрановой магией, серой магией, монохромной магией, дождливой магией, не позволяющей оторвать взгляд и повернуться спиной. И генералу кажется, будто бюст растет, увеличивается в размерах, покидает свою нишу — странная деформация материи, словно мрамор становится податливым, но при этом сохраняет каменную твердость, бюст перерастает нишу, помещение, заполняет собой все вокруг, приближается к генералу, собираясь раздавить всей своей каменной беспощадностью, и в этот момент генералу удается сбросить чары, оторвать взгляд, он бежит прочь из пустого холла и хлопает дверью большого кабинета.
За моей спиной шепчут, будто я всего лишь…
За моей спиной шепчут, будто я всего лишь
серая тень
это правда
и я уже привык
я отказался от мира живых
я еще не принадлежу миру мертвых
я из мира теней
а вы — мой народ
вы, мои тени
мои ночные гости
уже с давних пор вы мой народ
после Долгой войны
я обратился в тень
уже тогда вы, Ихтиандры, и ты
мой первый мертвец, рухнувший
навзничь
и вы, все те, кто последовал за ним
в этой чудовищной войне
уже тогда вы были моим тайным народом
хотя в ту пору мне иногда удавалось
еще
спать
сбежать от вас
на пару часов
хоть что-то
пару часов свободы
забвения
вдали от ваших пустых глазниц
от ваших лиц
из пепла
вдали от моих воспоминаний
уже давно я отказался
от забвения
вы стали моим народом, и каждый день
в подвальном помещении
или
в других местах
на самом деле неважно в каких
я пополняю ваши ряды
расширяю их, множу
вас, людей подвалов
вас, армию теней, которая пожирает меня
каждую ночь
это похоже
на некое долгое истязание
утонченное
истязание истязателя
его же руками
преследование преследователя
каждый день в подвальном помещении
я смотрю на человека в световом круге
в излишне яркам свете, от которого щиплет
глаза
у меня, кому больше не полагается
свет
я смотрю на этого человека
на очередного новобранца
на того, кто станет моей тенью
кто отягчит мою тень и поступь
тень до безумия тяжела
в это трудно поверить
но разве вы не замечали
когда солнце падает за горизонт
длинная тяжелая тень на стене
прилипает к вашим ногам
ее тяжко тащить за собой
и стоит обернуться
вы ее не узна́ете
потому что она показывает ту вашу часть,
которую вы не хотите
видеть
сторону тени
но я смотрю на нее, ищу глазами
я ее знаю
каждый день я без устали ее взращиваю
подкармливаю
и преуспел настолько
что теперь
когда я бреду вдоль стен
чудится, что моя тень поглотила город
После встречи с обезглавленным бюстом генерал перестал играть в шахматы. Он никому не рассказал о том, что произошло в большом холле. Да и кому он может поведать о подобном? Ему кажется, что Дворец опустел. Шаги на мраморном полу разлетаются гулким эхом по коридорам, в которых генерал не встречает ни души. Словно Дворец обратился в призрака. Где они, все эти торопливые военные, чуть ли не бегом мчащиеся на звуки его поступи в большом холле? Генерал теперь избегает то помещение. Ему приходится его пересекать, но он смотрит в пол, а главное, никогда не поворачивает голову к нише, где восседает обезглавленный бюст из безжалостного камня, который следит за ним своим каменным взглядом — это точно, и тем не менее, повторяет себе генерал, он не сошел с ума, однако все равно чувствует тяжесть
