операций Отвоевания Город обрел новое лицо. Мирная урбанизация приобретает новые функции в военное время. Например, фонари, которые обыкновенно освещают улицы, теперь служат прекрасными виселицами. А так как они больше не горят (им просто нечего освещать), их новое применение пользуется популярностью. Хотя полковник знает по опыту: ничто не мешает повесить человека на работающем фонаре.
Пересекая Город каждое утро, полковник чувствует себя одновременно отстраненно и ясно. Он никогда не боится, даже теперь, пока джип едет по завалам улиц-борозд, избегая Вражеских снайперов. Наоборот, прямо сейчас полковник подспудно надеется на пулю, способную пробить плоть и кость, — ему бы хотелось, чтобы стреляли в голову, — на пулю, которая проложит внутри коварный и смертельный путь, оставив после себя пустоту, от какой не оправиться. Однако полковник никогда всерьез не задумывался о суициде — это не в его характере. Ровно так же он не рискует напрасно, не выставляет себя напоказ перед Врагом. Но каждое утро, когда джип благополучно равняется с дверью Особого отделения, полковник всегда немного разочарован.
Он спускается по ступенькам с острыми краями, которые ведут в подвал, и ему кажется, будто он углубляется в самого себя, словно с каждым шагом преодолевает еще один, более сокровенный и бесчувственный слой своего духа, сжимаясь наподобие улитки, чтобы отныне между ним и миром — между ним и людьми, которых придется сегодня ломать, — образовался панцирь.
Полковник не всегда был специалистом, как его называют теперь в некоторых почтенных кругах, произнося это слово с уважением, страхом и каплей отвращения. Долгое время он служил как остальные, возможно, чуть эффективнее, шустрее, смекалистее. В Долгую войну начальники ценили его именно за эти качества. Он еще не знал, что угодил в капкан, который никогда не разожмется и перемелет его ровно так же, как перемалывает других, всех тех, кто приказывает ему перемалывать. Может, именно здесь и кроется ответ. Прикажите военному выстрелить в цель — он подчинится, такая работа. Но у всех есть свой предел. Во времена Долгой войны многие отказывались от ихтиандров. Вытаращившись, солдаты шарахались от подобных заданий. Полковник тоже широко раскрыл глаза. Но не отступил.
Теперь он специалист. Тот самый специалист, говорят некоторые, будто он единственный в своем роде. Нет никого его уровня, чтобы провести деликатную операцию. Или разоблачить сеть разведчиков. Или сломить человека. Действительно виртуоз, кивают начальники, когда представляют его важным шишкам нового режима, а те горячо пожимают полковнику руку, стараясь избегать взгляда. Возможно, они боятся увидеть там призраков.
Полковник вправду пользуется уважением среди начальства — ровно так же было при старом режиме в окружении бывшего диктатора. Один раз, всего раз полковник лично встретился с ним — с тем, кого называли Отцом, Защитником нации. Перед ним предстал постаревший, уставший мужчина на грани смерти, утянутый в слишком узкую блестящую, словно у персонажа оперетты, форму, золотые пуговицы которой грозились разлететься по комнате с каждым вдохом, с каждым выпячиванием живота. Смутное ощущение подделки и лицемерия — вот что осталось полковнику от единственной встречи с человеком, которого десятилетиями почитали как Бога в стране, где он обратился в дьявола для следующих поколений. Полковник с большой настороженностью относится к взаимозаменяемым правителям.
Он пережил смену режима, чистки, суды, поскольку без его таланта не могли обойтись, а возможно, и потому, что он никогда не был истинным придворным и уже давно посерел, превратился в невидимку, сливающуюся с пейзажем. Кому придет в голову увольнять тень?
После тебя…
После тебя
мой первый мертвец
мой первый палач
я долго ждал землетрясения
на поверхности замерзшего озера
сначала лед хрустит у берегов
и в мгновение ока трещина пронзает все
заметив ее, вы понимаете, что уже слишком
поздно
разлом слишком широк
он растет, удлиняется, заполоняет
все пространство
и в нем мерцает ледяная вода
то же самое
с трещинами души
после тебя, мой первый мертвец, павший
в грязи
в этой ужасной войне
в этой абсурдной войне, чей смысл я до сих пор
годы спустя
не понял, зачем мы воевали
кажется, мы победили
вырвали
великую победу для
народа
но я уже не знаю, за что бился тогда
тогда я задавал себе слишком мало вопросов
но после тебя, мой первый мертвец
все сложнее и сложнее
залатать эту трещину
расколовшую мою душу
едва проснувшись, я чувствовал, как она
растет, а я
с каждым днем отрывался
от себя самого
словно плоть стала чужой
не от этого тела, которое больше
не мое тело
а нечто вроде
анатомического механизма, машины
но не я
потому что я сам остался
в той грязи
рядом с тобой, мой первый мертвец
часть меня
не весь
в то время моя душа еще не
изошла трещинами
это было начало
Каждое утро в подвале уцелевшего здания в районе кожевников полковник входит в помещение, где дожидается сегодняшней работы. Так принято говорить: работа, и всем все понятно. Первый, кто отдает себе отчет, — это сидящий на стуле человек (если его еще можно назвать человеком, думает полковник. Он уже сломлен, и, похоже, с ним уже покончено). В подобные дни полковник почти чувствует облегчение, что не очень профессионально с его стороны. Хотя это гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.
Полковник часто размышляет над человеческой природой, которая обнажается в эти мгновения абсолютной наготы, когда с человека действительно сняли тонкий слой внешнего лоска — это можно назвать воспитанием, общительностью, любовью или дружбой. Такой лоск скрывает глубинную суть человека кровавого, его животную сущность, нутро — без него остается лишь органическая масса. Сорвите с человека кожу — и увидите нечто кровоточащее, ярко-красное, раздавленного червя, мало чем отличающегося от освежеванной собаки, как иногда думает полковник. Хотя, и тут он вынужден согласиться, часто финальной обработке предшествуют сюрпризы. Трус превращается в храбреца, а храбрец ломается и выдает всех своих, некоторые плачут и умоляют, другие не издают ни звука до конца. Последние — редкость, и полковник испытывает к ним нечто вроде уважения.
Конвойный молча стоит у него за спиной в глубине помещения, держась в стороне от круга желтого света, источаемого лампочкой под потолком. Полковник чувствует, что конвойному не по себе: тот пожелал бы оказаться в любом другом месте. (А разве сам полковник хочет быть здесь? Он уже не задает себе этого вопроса.) Полковник успел подметить, что конвойный утратил задор и рвение к выполнению
