который не спит. Но полковник не умер. Может, именно тогда он начал меняться? Уходить в себя, ощущать одиночество среди окружающих, даже оказываясь в гуще событий. Это значительно усложняет
работу, потому что заниматься
этим в компании — совсем другое дело. Уже сросшееся с ними чувство выполнения своего долга превращает каждого в надзирателя за соседом — надзирателя, высматривающего сомнения и вопросы, любое проявление духа перед растерзанными телами. Полковник больше не видит себя частью группы, не желает шутить с коллегами: оно всегда выходит вульгарно и наигранно, без капли искренности, но каким-то образом нужно излечить то легкое недомогание, которое невольно возникает, когда стремишься всем сердцем отдаться делу.
Но полковник не умер. Он не умер, и этот факт его даже разочаровал. Жертвы и палачи не позволяют ему так легко отделаться, ведь смерть длится всего мгновение, за которое она успевает войти в тело и прогнать жизнь. И та сбегает. Но пытки, предваряющие ее исчезновение, занимают целую вечность — полковник знает об этом не понаслышке, ведь существует целое искусство не дать умереть слишком рано, поскольку все может остановиться в одно мгновение, поскольку ничто уже не заставит страдать труп.
Он прекрасно понял, в чем состоит его наказание: бесконечная кара, приговор, вынесенный его жертвами, которые отказывают ему даже во временном забвении на несколько часов. Он должен всегда помнить и видеть перед собой тех, кого убил, кого продолжает убивать, поскольку с появления в Городе он продолжает свое дело — а что еще ему остается, спрашивает он себя, он ничего больше не умеет (так было назначено судьбой), поэтому каждое утро после бессонной ночи он продолжает: встает, надевает форму, красный берет, хватает ранец, выходит в наружную серость, ждет конвойного у джипа, чей мотор уже заведен — ведь нельзя терять ни минуты, впереди много работы.
Наверное, стоит начать с тебя…
Наверное, стоит начать с тебя
с тебя, мой первый мертвец
хотя твоя смерть вышла почти случайной
инстинктивной — называйте как
хотите
ты был первым из серых людей
шла война, я был молод, слишком молод
я еще не знал, во что превратится
моя жизнь
иначе, поверьте, я бы предпочел сбежать
умереть, сраженный рукой другого
нуждающегося
но что хотите — существуют рефлексы,
инстинкт
выживания
существует ружье с застывшим дулом
ты появился передо мной в декорациях
апокалипсиса
ты был так же молод, как и я, твоя форма
была почти такая же, как моя
кроме шеврона — представьте, вот она
разница
между жизнью и смертью
тканевый шеврон
ничто
вот чем отличается враг
вдали, вблизи пушки выплевывают
грохот
металлической смерти
и я уже несколько дней
не замечал его
не слышал
поверь, оказавшись там снова, я бы предпочел
чтобы ты
ты стрелял
убил меня
чем медленно умирать
и не дождаться
смерти
все никак не дождусь, с того мига
все эти годы
вечное чистилище
зал ожидания, населенный демонами
которых я сам
породил
которых мужественно творю
каждый день
с каждой раной, с каждым порезом, с каждым
ожогом
с каждым отданным приказом
я — человек, который роет могилу
сам себе
мужественно
долгие годы
и она наполнится их кровью
до краев, и каждый день придется
копать чуть глубже
чуть глубже
чуть ниже
иначе кровь польется через край
представьте эту бесконечную копку
а ты, ты, мой первый мертвец
в тебя я выстрелил почти нехотя
твое ружье было наставлено на меня
ты даже не успел возвести курок
как некоторые
а просто вцепился в металл
шел дождь, возможно, поэтому
ты не смог выстрелить
мое оружие не отсырело
мои руки не дрожали, я стрелял как
на учениях
как нас учили все те суровые мужчины
считающие нас недолюдьми, хуже
ничтожеств
ты взглянул на меня, когда пуля пронзила
чуть выше желудка
цельтесь в живот, говорили они на учениях
ты и твои застывшие, словно в удивлении,
глаза
и ты рухнул
сначала на колени, затем на спину
вокруг по-прежнему грохотали пушки
шла война
это не считается, скажут некоторые
ты не считаешься
шла война
убей или будешь убит
закон войны
да, только вот уже некоторое время ты тоже
возвращаешься
преследуешь меня
ты тоже бродишь в комнатах и коридорах
впотьмах
твой застывший на мне взгляд
твое леденящее присутствие в моей кровати
где одеяло
слишком коротко
для
нас всех
и для тебя, и для других
тоже
для вас всех
вас, моих жертв, и меня
слишком много
для одного одеяла
Особое отделение занимает весь подвал одного из зданий в районе кожевников на левом берегу широкой реки, вдоль русла которой еще уцелели кое-какие дома. Подвал — это прекрасное убежище в случае бомбардировок, хотя каждое утро полковник гадает, в чем именно состоит удача, если их погребет живьем под пятиэтажным завалом.
Чтобы добраться до района кожевников от Дворцового холма, нужно пересечь часть Города. Каждое утро полковник осматривает улицы, обратившиеся в пепел. По ту сторону холма раньше высились небоскребы, где жили студенты местного университета. По странной случайности, коснувшейся материи, бомбардировка обрушила все стены и сложила этажи: всякий раз полковник думает о карточном домике.
С тех пор как он оказался в Городе, дождь льет не переставая. Вода не препятствует операциям Отвоевания, но замедляет их. К счастью, она также задерживает Врага: ему теперь не продвинуться с правого берега — того самого берега, который, если смотреть из Дворца, ни на что не похож, словно там орудовал спятивший архитектор. Надо бы изобрести новую терминологию для разрушений материи, подумал полковник. Новые слова, способные описать полное уничтожение города, района, дома, человека. Как называется улица, в которой больше не узнать улицы? Это как с телом, которое больше не похоже на тело, но, к удивлению, полковник не провел эту параллель. Например, этот широкий бульвар, главная артерия левого берега, по которой каждый день едет его джип, превратилась в неумело проведенную борозду, вспаханную плугом смерти, а по обочинам — смесь бетона, металла, асфальта и человеческой плоти. Нечто выпотрошенное, словно кишки Города выпустили наружу, над землей надругались и опустошили — здесь больше ничего не вырастет, эта почва не познает урожая и жатвы. Когда джип, потряхиваясь, едет по улице-борозде, полковник выискивает слова, способные описать то, что он видит, и каждый раз раздражается, поскольку не находит ни одного подходящего.
После многочисленных актов насилия Врага и
