изнуренный мужчина насмехается над ним; словно ему известно о ночных гостях. И полковник готов поклясться, что слышит его слова: «Ты ломаешь меня, но сам уже сломлен. Ты убиваешь меня, но сам уже мертв». Не подавая виду, поскольку полковник уже давно привык носить пепельную маску, он чувствует, как внутри просыпаются ярость и (что еще хуже) великий испуг. Окружившие его
сотрудники ничего не замечают: они уже возбуждены в предвкушении крови. День едва начался, а смесь отвращения и опьянения уже ощущается в воздухе — снова закипают, горячатся те, кто может сотворить с этим человеком
все что только захочется, да, все то же, великое пламя воодушевления, способное подавить исконное омерзение.
Глядя на человека, полковник думает: это посланник Ихтиандров, и эта мысль вдруг пауком заползает ему в голову, в тело. Полковник опускает глаза на свою грудь и обнаруживает там ночную рысь: она вернулась, несмотря на ранний час, несмотря на окружающих сотрудников. Рысь топчется на груди по кругу, укладывается, выпускает когти и разрывает плоть, впивается в полковника.
Снова тот же испуг, паук в голове, рысь на груди, и полковник приходит в еще большее бешенство, потому что знает, да, ровно в этот момент он абсолютно уверен, что человек напротив, этот человек с излишне умиротворенным взглядом, этот человек, которому изменила основополагающая, животная ненависть (ненависть необходима, солдат), именно он призвал рысь, а остальные, все те ночные гости, ему помогли.
И в то утро полковник режет, рубит, расчленяет гораздо яростнее, чем обычно. Спокойный человек не говорит ни слова, чему удивляются сотрудники в подвальном помещении. Они хотели бы возразить: весь принцип Особого отделения сводится к тому, что они задают вопросы, вырывают ответы (вырывать — самый подходящий глагол). Они не протестуют вслух, возможно, из страха начальства, возможно, из ужаса, испытываемого при виде полковника, но подспудно чувствуют: происходит нечто ненормальное и очень опасное. В подвале вокруг светового круга градус разгоряченного воодушевления падает, словно отлаженный механизм Особого отделения дал трещину.
И полковник режет, рубит, расчленяет часами, а умиротворение во взгляде человека напротив не ослабевает, даже когда он закрывает глаза от боли, когда их застилает красная пелена крови. Примагниченное к ним спокойствие не исчезает, по-прежнему ни капли ненависти, и с каждой минутой испуг и ярость полковника растут, с каждой минутой пушистая рысь вонзает железные когти глубже в грудь полковника, пока тот режет, рубит, расчленяет.
Он мог бы вырвать глаза мужчины, как и любую другую отделяемую часть человеческого тела, но нет, как ни странно, полковник их не трогает, словно боится к ним приближаться, словно хочет, чтобы эти ужасные спокойные глаза закрылись сами по свое, высвобождая его из плена. Полковнику кажется, что, если ему это удастся, пушистая железная рысь встанет и уйдет, позволив ему вновь дышать.
Все это время за его спиной вдали от светового круга конвойный мысленно проговаривает письма матери, полученные после приезда сюда, — единственное чтение, дозволенное солдатам Отвоевания, которое тем не менее проверяется цензорами. Они оставляют на листах черточки синих чернил, которые мерцают, словно звезды в бумажной ночи: «Мой сынок, дорогой, мне хочется думать, что у тебя все хорошо. Ты далеко, но здесь все помнят о тебе. — Материнские слова, пробивающиеся сквозь брызги цвета индиго. — Надеюсь, у тебя хватает носков. Каждый день я скучаю по тебе. Напиши ответ быстро, если сможешь. — Уютные банальности, а затем синева, синева, синева и снова синева, как морской прилив, серая лапа цензора поднялась над мелким почерком. — Целую тебя крепко-крепко. Твоя любимая и любящая мамочка». Поскольку это единственное чтение, доступное конвойному, он успел заучить письма наизусть и теперь мысленно повторяет их. Конвойному приходится прилагать немало усилий, чтобы сосредоточиться на материнских словах. Каждый раз, когда человек (уже превратившийся в это, в растерзанную собаку) громко кричит, конвойный сбивается и вынужден начинать сначала.
Неужели вы думаете…
Неужели вы думаете
будто мне не хочется
совсем
быть счастливым
чувствовать
жизнь
а не брести сквозь существование, словно
сквозь поле руин
я их видел слишком много
сотворил сам
столько, что моя душа стала
похожа на них
вы скажете, вам все равно
я сам причина своего несчастья
и не существует правила, по которому
жертвы
должны сочувствовать
их палачу
много лет назад я утратил стремление
к сочувствию
к дружбе
к любви
к жалости
Генерал совсем не любит выходить из кабинета, где человеку его звания и телосложения уютно и комфортно. Конечно, он охотно отправляется на еженедельный смотр войск, но за пределами этой обязанности всячески избегает путаться с солдатней. Чаще всего он сидит за широким столом и иногда подолгу играет в шахматы против себя самого. Можно подумать, будто у генерала, командующего северными подразделениями и Отвоеванием, нет времени на подобные занятия, но у него есть. Он уделяет партиям много времени. Несколько недель назад командование Отвоеванием фактически перешло в руки его ревностного прямого подчиненного, у которого как раз нет времени играть в шахматы, поскольку наступление затягивается с каждым днем, хотя генерал утверждает обратное, отсылая в Столицу уверенные воодушевленные послания.
Однако генерал плохо чувствует себя в роли одинокого игрока в шахматы, заседающего в огромном мраморном Дворце. С некоторых пор — а именно с тех пор, как ревностный подчиненный перестал ежедневно перед ним отчитываться, словно решил все спустить на тормозах, — генерал иногда чувствует прилив тревоги, которая не растворяется даже при виде черно-белых клеточек. Если подумать — а сегодня генерал склонен поразмышлять, — все началось с того момента, как здесь появился полковник. После того раза его мало видели во Дворце, либо он действительно обратился в серую тень, заметив которую сомневаешься: а не приснилась ли она мне?
Не в силах сконцентрироваться на шахматной доске, генерал спрашивает себя: а вдруг во всем виноват полковник? А вдруг именно он приносит капельку невезения своим расплывчатым силуэтом, излишним молчанием и мрачностью, которая, словно ледяной туман, проникает под дверь? А вдруг именно он по-настоящему ответственен за застопорившееся Отвоевание, за угрюмое настроение генерала, за отвратительную погоду и даже за черного коня, угрожающего белому слону? Последнее особенно бесит генерала, поскольку он играет сам против себя. Тогда он передвигает ладью, потому что нужно как-то справиться с черным наступлением, как и здесь, в Городе, сдержать Врага, запутать его, установить контроль, уничтожить, покончить уже с сопротивляющимся правым берегом, покончить с Врагом, всех утопить до смерти в тяжелых илистых водах,
