Именно неформалы сумели ввести в российскую практику методы ненасильственной массовой политической борьбы (митинги, демонстрации, массовый самиздат и другие) и затем обучили ей официальных «либералов». Эта технология «бархатной революции» (как через год назвали ее в Восточной Европе) могла быть использована в самых разных целях, как показал опыт начала XXI века – и вовсе не революционных. Но она имела очевидное отличие от более привычных методов свержения режима. Это количество крови.
В 1988—1989 годах ненасильственная митинговая революция была не просто технологией, не просто шоу ради смены одного президента другим. Речь шла об основах социального устройства, о переменах во всех сторонах жизни. Тысячи людей приходили на эти митинги, несмотря на опасность преследований, чтобы услышать новое слово, чтобы продемонстрировать властям «силу народа».
В этом отношении неформалы выиграли – они победили коммунистический режим и снизили издержки эпохи перемен. Разумеется, небольшие отряды авангарда не решают судьбу войны, в том числе и ненасильственной. Но без неформалов ненасильственный характер перемен был бы невозможен. Так что если коммунистическому режиму суждено было пасть, хорошо, что ему бросили перчатку неформалы, а не военные заговорщики или бунтующие массы. Если империи СССР суждено было погибнуть, то пусть так, а не в кровавой бане. Если Союзу предстоит возродиться когда-нибудь, или нам предстоят иные качественные общественные перемены, то пусть с помощью ненасильственного массового движения.
«Ненасильственная война» или «бархатная революция» на востоке Европы в конце 80-х привела к разнообразным результатам, многие из которых вызывают сожаление у меня, как и у большинства моих соотечественников. Прежде всего речь идет о распаде пространства СССР. Среди тех, от кого зависит судьба по крайней мере трех европейских стран, вышедших из корня Киевской Руси, стало модным рассуждать:
«Нельзя не сожалеть о гибели СССР, но безумно стремиться к его возрождению». Таково фарисейство. Также рассуждали они на кухнях номенклатурных квартир о свободе. Хорошо бы, конечно, но никак невозможно – коммунистический режим на века. А когда невозможное стало возможным, они бросились делить шкуру зверя, добивая его.
Ненасильственная революция показала, что ничего невозможного нет, если люди готовы шевелиться ради своей мечты. Возрожденный союз без авторитарного партийного режима – народная мечта, и у нее есть шанс однажды стать явью. Хотя осуществление любого идеала может решить не все старые проблемы и добавить новые. Так уж развивается исторический процесс. Иногда он «доигрывает» незаконченные сюжеты. В 80-е «советское возрождение» не удалось. Но, может быть, оно не удалось с первой попытки?
Неформалы стали стартером массового движения. Уличная оппозиция активизировала действия своих союзников в правящей элите. Неформалы играли роль группы давления в 1988—1989 годах, после чего популистское движение приобрело уже собственную инерцию, и от неформалов мало что зависело. Можно было делать карьеру или пытаться выстраивать структуры гражданского общества. Гражданское общество в современной России – это продукт работы неформалов.
Как в 1986—1987 годах неформалы в качестве доминирующей силы освободительного движения сменили диссидентов (частично поглотив их, отчасти сосуществуя с остатками диссидентского движения), так и популистское «демократическое» движение в 1989—1990 годах сменило неформалов. Раскол неформалов в 1988-м на деле не дал пальму первенства ни одной из фракций – каждая пошла своим путем. Но концепция «большинства» была приемлема для популизма (хотя ведущие лидеры неформалов-»болыиевиков» после победы популизма были отсеяны новым руководством «демократов»), а концепция «меньшинства» исходила из сохранения традиций именно неформального движения.
На первый взгляд, диссидентское, неформальное и демократическое движения выстраиваются в ряд, подобный знаменитым ленинским трем поколениям освободительного движения XIX века. На практике процесс развития «освободительного» движения в XX веке не был линейным. Эрозия тоталитарного режима привела к образованию неформальной среды раньше, чем диссидентской. Уже в конце 50-х – начале 60-х возникли недиссидентские общественные движения, существующие до сих пор и считающиеся классическими образцами неформальных – экологическое (дружины охраны природы) и педагогическое (коммунары).
Диссиденты, неформалы и «демократы» представляют собой три волны общественного движения, которые характеризуются различными чертами. Диссидентов отличали приоритет правозащитной тематики и табу на сотрудничество с властями и применение насилия. Демократов характеризовали другие черты: гораздо более широкий спектр политических интересов и ориентация на сотрудничество и даже подчинение той части правящей элиты, которая публично разделяла идеологические постулаты демократии (часто негативные – антибюрократические и затем антикоммунистические, антишовинистические). Несмотря на первоначальную нелюбовь к насилию, демократы быстро избавились от унаследованных со времен начала перестройки ненасильственных «предрассудков» и в значительной своей части поддержали стрельбу по зданию Верховного Совета в 1993 году.
Неформалы, если рассматривать их как явление в целом, обнаруживают очень мало табу и ограничителей. Несмотря на то, что каждая неформальная группа имела свои мифы, стереотипы и табу, общего идеологического контура практически не существовало (за исключением общих с диссидентами принципов ненасилия, разделявшихся большинством). В неформальной среде довольно спокойно общались «демократы», «патриоты», анархисты, монархисты, коммунисты, социал-демократы и либерал-консерваторы различных оттенков. Часто и наиболее тесные связи неформалов устанавливались совсем не по идеологическим принципам, а по направлениям деятельности – защитники памятников, педагоги, экологисты и другие. Тем не менее неформалов несложно отделить как от диссидентского, так и от общедемократического движения. В отличие от диссидентов неформалы спокойно относились к взаимодействию с властями, вхождению в государственные и официозные структуры. Они без особых мук совести демонстрировали лояльность к господствующей идеологии, методически разрушая устои режима (иногда, кстати, несознательно). В отличие от «демократов» неформалы скептически относились к признанным «прорабам перестройки» и «демократическим лидерам» из старой правящей элиты, предпочитали действия в малых группах, то и дело раскалывая «демократический фронт». Неформалы предпочитали ставить в центр своей деятельности какую-то конкретную социальную работу. При этом почти все неформальные группы имели собственную, подчас весьма оригинальную идеологию, что не позволяло этой среде согласиться на единые идеологические принципы, в то время как диссидентам и демократам легко удалось договориться в основном.
Выделим основные, на наш взгляд, черты неформальной среды:
› преобладание связей горизонтального характера (в отличие от демократическо-популистского движения и партийных структур более позднего времени);
› приверженность социальному творчеству, склонность к поиску новых социальных форм, альтернативизму, «конструктивному утопизму»;
› органический демократизм, стремление к самоуправлению, внутренней антиавторитарности, «коллективному руководству»;
› слабая артикулированность, «прописанность» формальных отношений, формирование внутренней структуры организаций по принципу «корней травы», без системы, на основе личностных связей, стремление к созданию собственной микросреды, стиля жизни (как и диссиденты, но не «демократы», в большинстве своем разделяющие жизнь и «общественную деятельность»);
› отсутствие жестких ограничений на сотрудничество, например, с властью (в отличие от диссидентов и, скажем, народовольцев);
› отсутствие четких идеологических рамок при высокой идеологизированности каждой группы в отдельности (в отличие от диссидентов);
› стремление мыслить глобально, а действовать локально, иметь конкретные социально-ориентированные (то есть направленные на получение социального эффекта, а не прибыли) проекты, подтверждающие идеи или способствующие их воплощению в жизнь.
Все это многообразие признаков можно свести к нескольким простым – социальное творчество, самоуправление, корневая горизонтальная структура, ориентация на сотрудничество, конкретное социальное «делание» при радикализме идей. Нетрудно заметить, что такая среда могла возникнуть (и возникла) сразу после отказа власти от тотального контроля за обществом (то есть в 50-е). Новым явлением 80-х стало появление политического неформального поля. Ранее политизация неизбежно превращала неформала в диссидента, а с началом перестройки можно было сохранять неформальный стиль, переходя в оппозицию.
