— наравне с рядовыми солдатами. И понимал, что это всё, что он теперь может сделать. Несколько тысяч защитников лагеря, включая обслугу и даже просто гостей, которым оказалось по пути с армией — как тот же Георг Флинт — все сейчас стояли в одном строю…
Только здесь, на просторах центральных равнин Марчелики, гости из Старого Эдема внезапно осознали, на что обрекли многочисленное мирное население, вторгаясь в земли касадоров. А хаблы текли и текли в сторону Мезализы. Десятки тысяч врагов, сплошным серым ковром с отдельными вкраплениями костяной брони…
Орда, какой ещё не видывали жители побережья, собиралась захлестнуть ослабленный войной форпост человеческой цивилизации. И там, за спиной солдат экспедиционного корпуса, больше не было силы, способной остановить это неумолимое движение врага. Ведь и Старый Эдем, полуразрушенный тряской Эрфы, больше не мог присылать сюда подкрепления.
Это был печальный конец кампании, которую провёл Форестер. И он не хотел стать тем, на кого свалят такую феерическую неудачу. Он хотел быть тем, кто хотя бы сделал всё, что мог. И как генерал. И как офицер. И как солдат.
А потом послышался гул… Низкий, далёкий. Он становился всё ближе и ближе. И хаблы останавливались, переставая рваться вперёд, под огонь винтовок и пулемётов. Они оборачивались в сторону восходящего солнца, прислушиваясь и щурясь. И даже люди вместо того, чтобы воспользоваться моментом, опускали оружие, пытаясь понять, что вообще происходит.
Генерал Форестер тоже прищурился. В задних рядах врагов, на самой границе горизонта, было заметно какое-то движение. Форестер не сразу смог понять, что это бегущие в панике хаблы. И ещё долго он не мог рассмотреть причину их бегства. Отчасти, потому что смотреть приходилось на восходящее светило. А отчасти потому, что эту причину скрывала густая пыль.
И только когда лавина всадников на хвосте бегущих хаблов ворвалась в гущу остальных аборигенов, только тогда генерал наконец-то понял, что происходит… Конечно, он слышал про касадоров центральных равнин. И даже немало прочитал про них в отчётах и донесениях. Однако впервые увидел эту грозную силу фронтира в действии…
Ревущие воллы врубились в серую массу аборигенов, опрокидывая ближайших на землю и безжалостно топча их. Пули впились в серые тела, причиняя боль и страдания. И те хаблы, что штурмовали лагерь, испугались. Испугались того, что возмездие неожиданно пришло. И бросились бежать вслед за более прыткими соплеменниками.
А лавина всадников обогнула лагерь и покатилась дальше, преследуя своего вечного врага. И каждый защитник лагеря понимал, что касадоры теперь не остановятся. Ведь если они приходят, то не для того, чтобы останавливаться…
Опустив голову на руки, Ульрих с трудом сдержал стон. Обидно было, честное слово! Обидно так, как, наверно, не было обидно с того дня, когда он потерял семью… Правда, теперь Ульрих готовился потерять свою жизнь, в которой за последнее время и без того не было ни единого просвета. И поэтому её было как-то даже не очень жалко… Но почему?! За что ему это?!
Томази поднёс к губам бутылку, в последний момент спасённую из кабинета, когда туда ворвался григио. И, вытерев выступивший на лбу пот, сделал большой глоток. Где-то в особняке ещё стреляли… Внизу, в подвале, отбивались от хаблов охранники его бесценного дерева, гордости его семьи… Источника их богатства…
— Надо было выводить фургон и сразу бежать! — прошептал Томази, морщась от того, как дорогой напиток неприятно обжигает пищевод.
Конечно, ему стоило бы перекусить, перед тем как напиваться. Однако, к сожалению, кухня оказалась захвачена врагом. И теперь там кушали не люди, а совсем другие существа. И не факт, что они пожирали обычные съестные припасы…
Подойдя к окну, Ульрих посмотрел на улицу, заполненную трупами и хаблами. Ему даже пришла в голову забавная мысль: если сейчас спрыгнуть вниз, то не разобьёшься, а сразу попадёшь кому-нибудь в рот…
Вдали над городом, освещённым лучами утреннего солнца, поднимались столбы дыма. Где-то вдалеке, на окраинах, ещё продолжалось сопротивление. Но это была агония. Тут и дураку стало бы ясно. Агония оплота касадоров…
«А ведь это я стал причиной его гибели! — неожиданно подумал Томази. — Это я стянул сюда все силы, разрушил общество касадоров, прервал их вечную службу… Ну кто же мог знать, что хаблы придут?».
Ему не было жалко город или касадоров. Ульриху давно было на всё наплевать. Он это понял, когда, вбегая в угловую комнатку особняка, захлопнул дверь перед одним из дельтианцев. Захлопнул и закрыл на замок. И, слушая крики несчастного бойца в коридоре, подумал, что вообще-то мог бы и дождаться, пока тот забежит…
Но ему было наплевать. На дельтианцев, на город, на касадоров, на староэдемцев, на уколы совести… Томази вдруг осознал, что выгорел дотла. Всё, что двигало его по жизни вперёд, всё, что заставляло страдать и переживать, всё это в конечном итоге выжгло его напрочь.
А вот спасённая бутылка почему-то несказанно радовала. Хотя, казалось бы, ну как можно радоваться выпивке на голодный желудок?!
Всё было кончено… Или нет?
Гул Ульрих почувствовал даже на втором этаже. Этот гул был ему незнаком. Он его ни разу раньше не слышал. Однако этот звук вносил хоть какое-то разнообразие в общую унылую картину. Поэтому Томази стало интересно посмотреть, что его вызвало. Он прижался к прохладному стеклу лицом, стараясь не пропустить неизвестное явление. Ульрих даже перестал бояться, что его заметят хаблы с улицы — страх, похоже, тоже выгорел.
И вскоре причина гула появилась в зоне видимости. Сначала показались бегущие аборигены, повизгивающие от ужаса. Стало очевидно, что по ним кто-то стреляет. А потом на улицу выплеснулись всадники. Много всадников-касадоров. Настоящих. Отморозков с центральных равнин.
— Вот уж кого не ожидал увидеть!.. — удивился Томази, отступая на шаг и прикладываясь к бутылке.
И поперхнулся. Среди всадников мелькнул огромный чёрный волл с Даном Старганом на спине. Уж этого ублюдка Томази узнал бы из миллиона, в этом у него сомнений не было… И внутри, на самом донышке его выжженной души, снова разгорелся огонь ненависти.
— Ты лишил меня всего, сраный ублюдок! — прошептал Томази. — Всего, что я создавал годами! Ненавижу!..
Выхватив револьвер, он щёлкнул дверным замком и выскочил в коридор. Выстрел — и тело хабла, который
